Чтение онлайн

Наконец, Пайде предложил Стелипину поменяться местами. Слабое здоровье украинского епископа заставило его задрожать: ему казалось, что он вряд ли выдержит такое. Однако, он начал снимать белый халат, и, запрятав поглубже свою растерянность, осторожно спросил:

– Теперь моя очередь?

Это маленькое окоченевшее тело с практически несуществующими мускулами, с желтоватой дряблой кожей, с выступающими коленками, сгорбленное, будто бы он мучается остеохондрозом, – ничего более жалостливого не могло представиться глазам зрителей. Рука Пайде была легче пуха, но ничто не заставило бы слегка шатающегося под этой рукой Стелипина попросить эстонца остановиться.

– Сильнее, еще сильнее – вскрикивал славянин, желая участвовать в этом состязании на умерщвление плоти, тем более, что на него смотрели африканцы, энергия

которых была гигантской, движения их становились все шире и шире.

Пока Стелипин демонстрировал свою наготу между черными телами, дверь вновь распахнулась. На пороге стоял неподвижно, парализованный увиденным, кардинал Дзелиндо Маскерони, префект Конгрегации по вероучению. Позади него возвышались четыре белокурых швейцарских гвардейца.

Нет, кардинал Дзелиндо Маскерони никак не мог набраться мужества и войти. Его охватил ужас от увиденного – истязания нагих в клубах густого пара, и над всем этим распятие на противоположной от двери стене, как кульминация жалости, вызванной в нем фигурой бедного Стелипина, по спине которого «ходил» березовый веник этого бесноватого Пайде.

И как финал увиденного – в памяти всплыли сцены ада, которые каждый день он видел на фреске в Сикстинской капелле, а присутствие девяти черных кардиналов просто усиливало ощущение схожести. Префект Конгрегации по вероучению закрыл глаза и стал молиться Спасителю, вдохновившему его на пожелание большой удачи конклаву.

Не без труда принял он белую махровую одежду, показавшуюся ему, конечно же, смехотворной для святого места. Догадался: здесь сошлись африканцы и их сторонники. Увидел и швейцарских гвардейцев с их командиром, смущенным некоторой неловкостью своего пребывания здесь – впервые в турецкой бане – и боявшимся ненароком уронить честь офицера, а то и быть вынужденным оказывать помощь старикам, если те вдруг попросят.

Теперь, когда Маскерони освоил всю сцену целиком, его смущение уменьшилось. Никак не верилось, что в этом святом месте можно подвергаться такому аскетическому и суровому унижению. Да, он был смущен и жалел своих собратьев. Не сразу понял, как и чем ответить кардиналу из Неаполя, который попросил его закрыть дверь, чтобы не уходило накопившееся тепло. Почти не реагировал и на подталкивающую его внутрь обширного зала бани влажную руку Рабуити. За его спиной сгрудились едва различимые фигуры четырех гвардейцев, попечению которых он был доверен. Им было поручено не оставлять его одного.

С вторжением Маскерони в парную мгновенно прекратились все массажи березовыми вениками, не то, чтобы преосвященные испугались его присутствия, скорей, они были растроганы пришедшей на память сценой в капелле, когда одна из куриц «капнула» ему на голову. Они застыли с вениками в руках. И с прикрытыми от сильного пара глазами начали рассаживаться по своим местам; каждый улыбался от представленного: в случае чего несколько пернатых, спрятав от надзора, можно поместить и на их места…

Пайде поднялся и собрал веники, заметив, как погас в глазах каждого ехидный свет надежды увидеть еще раз нанесенный курицей вред бедному Маскерони. Когда тосканский кардинал приблизился к ним, внезапный кашель надорвал ему грудь; халат начал расходиться, он подтянул пояс. К нему подскочил получивший задание сопровождать его гвардейский лейтенант Капплмюллер и справился о здоровье.

– Как я себя чувствую?… Несколько странно, но пройдет, – ответил он в белую стену пара, который продолжал мучить его позывами на рвоту. Нет, видеть он не увидел, кто его спрашивает – перед ним возникло нечто неясное и высокое, и распознал, кто это, только по голосу. Наконец, отрегулировали термостат, жар несколько спал; кашель уменьшился, а глаза начали привыкать к полутьме зала.

Тут он и разглядел лейтенанта, юного Ханса Капплмюллера, который же повернулся к нему спиной и направлялся к своим товарищам. Вид этой мощной спины с великолепной мускулатурой, сильного затылка с короной курчавых волос медового цвета, этих ног, крепких, как колонны, ему казался невыносимым.

И тут перед ним предстало распадающееся морщинистое тело Вольфрама Стелипина и такое же – архиепископа из Палермо, увеличенное тучностью, безобразно карикатурное. Сейчас же справа от него возник прелат из Неаполя – артроз скрючил колесом ему ноги, голова склонилась к груди, несколько седых волосин смешались

от пара и едва прикрывали череп, и выглядел он, как страшилище. С трудом передвигал ноги хромающий кардинал из Генуи, казалось – вот-вот остановится, замрет и не сделает больше ни шагу; на его синевато-багровом лице отражался ужас от затрудненности дыхания, которое у швейцарских гвардейцев, а также у их офицера, было легким, и казалось, будто их тела ощущали дуновение легкого морского бриза.

Да, что же это за место такое?

Какие еще муки предстоят бедным кардиналам?! Большое мужество нужно иметь, чтобы смотреть в лицо правде: созреваем для смерти. А ведь все эти вместе взятые, раздевшиеся донага, действительно упражняются здесь в терпении и в умерщвлении плоти, достойных святого Игнатия Лойолы. [56]

Теперь же его потряс, главным образом, контраст между собственным чувством достоинства, одетого в великолепный пурпур, и правдой этих нагих, тела которых никто не гладит по ночам в тайниках супружеского ложа. Эти тела, они никогда не знали наслаждения. А эти, цветущие и красивые парни… тоже пока не доставляют радость глазам женщин. Молодые и плодовитые ни для чего, они предназначены Богу и времени, которое Он забирает у их молодости. Однако общество верующих получает все еще сокровища от того молчаливого мученика. И не тех, которых бросали перед зверями в Колизее, нужно считать жертвами, а тех, кому приходится испытывать радость при рождении только племянников, плода любви их братьев и сестер. В церкви полно отказов подобного типа, открытых ран, к которым причастные привыкают, даже при условии, что приходят иногда мысли о возможности выбора другого направления в жизни. Эти парни из охраны, из военного корпуса, может быть самого древнего в Европе, как все солдаты, вернувшись домой, обязательно и довольно скоро встретят женщину. А ведь у них ни от этой службы, ни от этого конклава, ни от этого долгого разделения с другой половиной человечества не останется ничего, кроме воспоминаний юности.

Именно при этой последней мысли, повернувшись, он увидел лейтенанта Капплмюллера. Его глазам представилось влажное лицо, вспотевшее от слегка затрудненного дыхания, широкая открытая грудь, бока, обернутые полотенцем, живот. Улыбка на его губах, остававшаяся от разговора с товарищами, начала гаснуть, как только он вспомнил о своем долге. О долге наблюдать за стариками и за ним тоже, без лишних вопросов, без комментариев и обсуждения приказов командира.

Но, Боже, какой стыд теперь показывать этому мужчине свою собственную наготу и наготу других кардиналов! Чувствуется, как меркнет авторитет каждого из преосвященных перед этим офицером, привыкшим получать указания и выполнять их без того, чтобы ненадолго задержаться и посмотреть в усталое лицо.

Сидя на лавке, возле Стелипина, который безостановочно говорил, он чувствовал себя, перед этим стоящим около него солдатом совсем маленьким.

Кардинал Маскерони закрыл свои старые глаза, чтобы перестать любоваться этой красотой и забыть ее, забыть и землю, где существовало наслаждение. И на несколько мгновений в нем вспыхнуло, отчетливо и сильно: ах, какое это удовольствие вознестись на облака, подальше от оскорбительной и пустынной старости.

– Ваше Высокопреосвященство,… я очень доволен, что вы здесь среди нас… – раздался медовый голос Стелипина, старавшегося найти разумное оправдание своему присутствию.

Теперь Маскерони понял, что бесцеремонность того на совещании в турецкой бане превращалась в трюк, придуманный славянским прелатом для привлечения на свою сторону и его самого тоже.

Из-под прикрытых век посмотрел на этого человека – согнут годами, лицо испещрено морщинами, как зимой у многих русских, особенно у тех, что сидели в советских лагерях. Маскерони, запретив себе смотреть в сторону гвардейцев, громко ответил старому кардиналу с неожиданным раздражением, не свойственным его возрасту: