Конфидент
Шрифт:
Неприятный голос Германа Германовича вернул в реалии:
— Твой руководитель сообщил, что у вас произошёл инцидент. Он отказывается работать с тобой, более того, настаивает на расследовании и исключении тебя из школы. Выпуск на днях, ты о чём вообще думала, Денёва?
Кира едва сдержала усмешку, не то горькую, не то злобную. Козёл, распускавший руки и применивший против неоформленной ещё магички запрещённые приёмы, требовал и протестовал, а она? Может быть, следовало сразу пойти в полицию и написать заявление? И чем бы всё закончилось? В родном посёлке нашлась отважная девчонка. Так и поступила, когда её избил и изнасиловал парень, казавшийся вполне адекватным. Там были в наличии синяки, разрывы, сломанные рёбра, и всё равно виноватой оказалась она. Жертва. Перед всем
Кира прекрасно понимала, к чему приводят заявления о нападении, когда агрессор — мужчина, а жертва — женщина, но всё же изложила ректору порядок событий, чётко передала слова и действия Жеранского, свои тоже. Умнее было включить запись, глядишь, хоть какие-то факты могли подкрепить её позицию, но все крепки задними умом, везде стелить соломку не получится: соломы не хватит, сил, нервов и информированности.
Герман Германович выслушал не перебивая. Неопределённое выражение, столь характерное для его лица ни чуточки не изменилось.
— Значит, он тебя домогался, а когда получил отказ, применил заграду Лещевского, а ты в ответ разбудила его смерть?
В его устах история звучала неправдоподобно, незнакомо, да просто странно. Кира храбро кивнула и чуть шире расставила ноги, готовясь подняться со стула, предполагая, что за «клевету» и нарушение порядка ей ту же велят выметаться, а за документами зайти в конце недели. Вместо этого ректор поморщился и произнёс:
— Твоей силы не хватает на прямое воздействие.
То единственное, в чём была её вина, значит, не признавали, зато к Жеранскому, как видно, и вопросов не возникло. Уважаемого профессора подло обидела наглая студентка. Прокачанная прошлым вечером злость встала словно пена над колбой. Кира почувствовала, как напряглись мышцы, знакомо закололо в затылке. Вместо того, чтобы каяться, отчаянно спасать родную шкуру, она оскалилась и сказала дерзко:
— Могу продемонстрировать! Я разбудила его смерть всего лишь в одной небольшой области — это не так и сложно.
Под столом ворохнулось и скрипнуло: должно быть ректор рефлекторно сдвинул коленки. А на виду особых перемен не произошло — ресничка не дрогнула. Кира усомнилась бы, что видела перед собой настоящий страх, проснувшийся как раз от её слов, если бы Эльфрида не расхохоталась, качнувшись от усердия назад.
— Да оставь девчонку в покое, — сказала она. — Случайный всплеск. Все забудут.
— Уже забыли, — ответил он, едва заметно скривив рот — наметил презрение. — Итак, Денёва! Эльфрида Модестовна доведёт тебя до выпуска. Получишь бумагу с низшими баллами и свободный выход. Считай, что легко отделалась.
Он шевельнул ладонью, словно сметая что-то со стола, и Кира вскочила, точно в ноги вставили пружины. Хотелось как можно скорее выбраться из этого захламлённого кабинета и не только потому, что было здесь душно. Боль вершащейся несправедливости рвала на части, а вместе с ней искали выхода незнакомые силы, которые она вовсе не ощущала случайными всплесками, а начинала даже немного понимать. Боялась сорваться. Каков бы не случился прирост могущества у мелкой девчонки, ректор наверняка владел большим. Стакнулись они с Жеранским, оформили расправу, подали её на блюде словно милость. Жертва, как всегда, оказалась виновата, а насильник прав. Тошнило уже от этого мира.
Кира вихрем пролетела приёмную, в коридоре замешкалась, не зная куда бежать, зачем. Здесь и нагнала её Эльфрида Модестовна, цепко ухватила за локоть.
— Тихо, шустрая. Поговорим слегка.
Кира опомнилась. Эта женщина, никогда не преподававшая в её классе, практически незнакомая, фигура с чужой доски, внезапно оказалась последней надеждой получить пусть скверные, но документы.
— Простите, всё так…
— Мерзко? Один мудак прикрыл другого мудака и слил на тебя весь негатив? Обычное дело. Уймись пока. Мир изменится, но совершенно точно ещё не сегодня.
Кира послушно пошла с новой кураторшей. За дверями аудиторий где гомонили, где сидели тихо, звучал лишь голос лектора. Эльфрида не повела её в свой кабинет. Сама того не заметив, Кира оказалась на
кривых дорожках среди зарослей. В шутку или по привычке эту вольницу называли парком. Профессорша дошла до ближайшей скамейки и утвердилась на ней, вольготно вытянув ноги. Закурила. Кира села рядом.— Заканчивай, что там у тебя. Мне принесёшь, я приму. И учти, что делать всё надо быстро, а потом исчезать в неизвестном направлении. Не надейся, что мужик забудет и простит. Не умеют они этого.
— Кто бы сомневался, — буркнула Кира.
Волчий билет, обещанный ректором, означал, что работу по специальности сыскать будет непросто. Много всего свалилось и сразу. Не отчаяние накрывало, а обычная усталость.
Эльвира зорко глянула на Киру, выпустила могучий клуб дыма.
— Я не просто так языком тренькаю, девочка. Если раньше по улицам беспечно гуляла — забудь. Место жительства смени, заведи себе компанию и лучше магов: простых непосвящённых людей заморочить легко. Тебе этот месяц придётся как на войне прожить. Уедешь в свою провинцию — туда он искать вряд ли потянется, а здесь может и достать.
— Спасибо за предупреждение.
— Я сказала, ты слышала. А на силу свою несметную не рассчитывай: как пришла, так и уйдёт. Способности можно развить до известного предела, а вот чудеса случаются редко и не поддаются планированию.
Ответа Эльфрида не дожидалась. Встала и ушла. Кира осталась одна в неуютной тиши пустынного места. Вокруг разгулялся летний день, а её знобило. Свершившийся приговор пока не дошёл до сознания, мялся где-то на подходе. Личная беда после чужой, завершившейся так страшно, выглядела оборимой. Сознание затопили призраки вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Вода казалась очень холодной, совершенно неживой, волосы колыхались, путались с тиной, руки и ноги более не служили, странно покачивались в обманчивой невесомости.
Наверное, он её всё же утопил. Опустил под воду и держал, пока не захлебнулась. На мелководье, а потом спихнул на глубину. Может и камень привязал — этого Кира не помнила. Умершая женщина хотела возмездия, потому что не обрела покоя, вот и велела найти того, кто может всё рассказать. Не мужа ведь имела в виду. Этот не признается, скорее отправит на дно ещё один труп. Недаром от него так пакостно несло мертвечиной, воздушник и тот почуял, хотя не его огород.
Кто же тот загадочный, с кем надлежит пообщаться? Кого имела в виду так и оставшаяся безымянной убитая женщина? Варвара… Имя выскочило услужливо и чётко. А ведь совершенно точно никаких документов Кира не видела и разговоров не слышала. Странное не современное имя само всплыло в сознании. Вызов? Подсказка? Неизвестная женщина становилась всё более знакомой, почти родной. Её тоже предали. Человек, клявшийся любить и защищать, отправил на дно омута. Другой, присягавший уважать тех, кто от него зависел, попытался перейти все допустимые границы и перешёл бы, не случись того взрыва неуёмной энергии от которого у Киры чесались изнутри пальцы и стягивало затылок. Она невольно и совсем по-детски хихикнула, вспомнив ужас на лице Жеранского, когда та часть его тела, которой он намеревался совершить насилие, внезапно повисла тряпочкой. Не потому, что настроение сменилось (уж опытный маг в этом наверняка разбирался), а угодив в цикл частичной смерти.
Веселиться повода не было: жизнь пока ничего стоящего не обещала. Главное, Кира не знала, сможет ли вновь найти в себе те знаменательные силы или они проснулись на миг, как твердили ректор и Эльфрида, зато была уверена, что учить её совершенно точно никто не возьмётся, потому предстоит со всеми бедами справляться одной и действительно завести для безопасности компанию. Эльфриде определённо стоило верить. Жеранский вполне мог отомстить, причём не так и мелко, или же добиться того, чего хотел вчера более надёжными, хотя наверняка подлыми методами. Наверное, сидеть здесь, в кустах, уже было неблагоразумно, но Кира почему-то ощущала себя в относительной безопасности. Лощёный профессор вряд ли даже знал о существовании в городе столь вульгарных мест. Краска на брусках скамьи облупилась, древесина пошла трещинами, а чугунное основание помнило много поколений как штакетин, так и студентов.