Чтение онлайн

Дверь скрипнула. Ванюша внес самовар. Юноша, в черной разлетающейся рубашке без пояса и ворота, шествовал босиком. Ванюша был подобран Филипповым в одной из экспедиций и теперь начинал иерархический путь в Совкино от первых ступеней.

— Смотрите, — показала Вера на ладонях три линии красных полос. — Это я, когда бежала, хваталась за перила лестницы... все железное на пароходе раскалилось.

— Ну, пей, милая.

— А путешествие из Японии... уже сюда. Ночью лежу с открытыми глазами, слушаю. Понимаю, что глупости, а не могу: все представляется шорох, треск, пламя за иллюминатором... Вас только нехватало там с аппаратом

—

А причины катастрофы?

— Слышала, будто облили керосином сети, тару...

— Еще чаю?

— Наливайте, Петр Петрович, пожалуйста, выпью.

Филиппов налил, протянул ноги под столом, встретился с Вериными, испуганно отдернул свои и собрал лоб в морщины.

— Да, кое-кому приятна гибель «Севера»: ведь он вез на советские рыбалки советское снаряжение.

— Вы говорите о японцах, Петр Петрович?

— О них. Япония с некоторых пор думает, что камчатская рыба — ее рыба, и каждый лосось, пойманный нашей сетью, — грабительство. Каша заваривается круто. Поживем — увидим.

Китайские пассажиры третьего класса «Трансбалта» вышли на набережную часом позже пассажиров «Хозан-мару». Перед выходом волновались: большинство ехало во Владивосток впервые.

Но Хай Шэнь-вей не совсем чужой город. Во-первых, десятки тысяч китайцев работают в Городе великого трепанга [3] и, во-вторых, это — советский город.

Об этом говорил Сей Чен-вен, сидя на узле около иллюминатора, своему другу Цао Вань-суну.

— В советском городе не надо идти в дорогую харчевку, а нужно отправиться в союз и получить листок в столовую. Потом через биржу труда на работу...

Он говорил громко. Окружающие прислушивались и одобрительно кивали головами. Все это была беднота, для которой грош имел существенное значение и у которой на родине не было ничего, кроме несчастий.

Пароход вздрагивал, уменьшая ход. Кто высовывался в иллюминатор, кто тащил вещи на палубу...

Цао и Сей нетвердыми после морской качки ногами сбежали по трапу. Перед ними над бухтой извивалась Ленинская, гудели трамваи, мелькали автомобили, европейская толпа переполняла тротуары. Цао не имел особенной причины любить европейцев и немного смутился. Но Сей толкнул его в бок и подмигнул: не беспокойся, мол.

Пассажир первого класса китайский гражданин Лин Дун-фын тоже оставил пароход. Но он не торопился. Он сошел медленно, осматриваясь. И на набережной долго стоял, продолжая осматриваться. Знакомых не было. Вверху, на Ленинской, исчезали синие фигуры приехавших каули [4] .

После парохода земля ощущалась чрезмерно жесткой, колени дрожали и против воли хотелось покачиваться.

Лин Дун-фын нанял извозчика и отправился на Бородинскую улицу к серому каменному особняку, обнесенному высоким сплошным забором, с «приветливой» надписью на калитке: «Осторожно! Во дворе злые собаки!»

Приезжий

постучал в ворота. За деревянной стеной зашаркали мягко обутые ноги, щелкнул засов, калитка приотворилась, выглянуло сморщенное лицо старика-китайца. Гость сказал несколько слов и перешагнул порог.

Двор был просторен и чист, под окнами цвел шиповник. Собак во дворе, однако, не оказалось.

Лин Дун-фын прошел полутемную комнату, обставленную по-европейски, и во второй увидел моложавого, с круглым флегматичным лицом, мужчину в национальной одежде: черных шароварах и черном шелковом халате.

— Ваш, почтенный, возраст? — спросил кланяясь приезжий.

Хозяин ответил и, в свою очередь, осведомился о возрасте гостя.

Оба оказались одних лет, приятно удивились и сели около письменного стола. Тут возвышались два подсвечника с пучками курительных трав, лежали миниатюрные китайские счеты — необходимая принадлежность всякого грамотного китайца — и длинная толстая книжка, напоминавшая конторский алфавит.

— Путешествие не было тяжелым?

— Закончилось вполне благополучно, старый друг. А старый друг У Чжао-чу принял меня за сына моего отца?

— И за сына твоей матери, — склонил голову У Чжао-чу. — Пожелай ей за меня мира в ее великолепном покое долговечия.

— Истинно пожелаю, — сказал гость. — Благодарю. Ты обо мне знаешь из писем достоуважаемых друзей. Так вот я приехал сюда.

У Чжао-чу благоговейно посмотрел мимо гостя в темный угол, где висел молитвенный ящичек, посвященный предкам, с наклеенными на его стенках красными бумажными лентами в золотых иероглифах.

— У меня здесь будет одно дело, — сказал Лин, — я доктор, я буду лечить. Очень полезно доброе дело лечения.

— Очень, — подхватил У Чжао-чу и едва слышно вздохнул.

Гость удивился вздоху. Он счел нужным проверить свое впечатление.

— Старому другу понятно? Ведь он тоже доктор.

— Я давно не лечил, — ответил уклончиво старый друг, — во Владивостоке болеют другими болезнями.

Лин Дун-фын улыбнулся.

— Люди — везде люди, болезни — везде болезни. Что поделать, — человеческая природа!

— Возможно, возможно, — покорно согласился У Чжао-чу, — но позволь предложить тебе поесть.

И, глядя на носки своих туфель и прислушиваясь к своему вздоху, он вышел на кухню распорядиться.

В кухне, между окнами, помещалась круглая кирпичная печь с большим вмазанным в верхнюю часть котлом. Печь раскаляли древесным углем и на покатых площадках около угольного жара пекли пампушки, бобовые и рисовые пряники. В котле на деревянных решетках, на пару, варили лапшу и овощи.

В кухне никого не было. У Чжао-чу прикрыл за собой дверь и прислонился к ней.

Вид его нисколько не напоминал довольного человека.

Могущественная «Мицу-коси» недовольна положением вещей.

Могущество «Мицу-коси» выросло за время гражданской войны в России. Пока русские занимались своим страшным спором, «Мицу-коси» овладела камчатской рыбой.

Построив на Камчатке десятки заводиков, «Мицу-коси» сейчас же сделала величайшее географическое и политическое открытие, которое и не замедлила объявить всему миру: японские острова, тысяча тысяч островов, есть не что иное, как географическое продолжение Камчатки. Следовательно, Камчатка естественное природное основание Японии и, вполне возможно, прародина самих японцев.