Концессия
Шрифт:
Ничто не напоминало милых рощ и холмов родины.
На первом привале у реки Седанки, на маленькой поляне, заросшей кустами шиповника, переселенцы наткнулись на березу.
Увидев серебристую кору, мелкие, такие знакомые листья, дед Павла не выдержал, бросился к березе, обнял ее ствол и заплакал.
— Эх, ты... береза! — сказал его сосед и родственник Федотов и неожиданно увековечил новую фамилию.
Прозвище «Береза» с течением времени окончательно вытеснило фамилию «Еремин».
Камчатка!
Огромный, но в сущности еще не открытый
Камчатка, омываемая водами Тихого океана, Охотского и Берингова морей...
Камчатка — вулканы и пустынные горы. Ослепительные снега, ночью покрытые заревом расплавленной лавы. Стремительные бешеные реки, непроходимые болота и веселые березовые рощи! Черные, как чугун, горячие ключи и озера... Золото, цветные металлы. Хитрый, неутомимый соболь, голубой песец... Олени и медведи, не боящиеся человека, потому что редко на своем пути они встречали человека.
Камчатка — родина могучей рыбы — лосося.
Камчатка — камчадалов, коряков, ламутов, алеутов и русских, но в сущности пустынная страна.
Камчатка в недавнем прошлом — вотчина хищных купцов и чиновников, стяжателей и мздоимщиков.
В комнате Березы карта Камчатки занимает полстены. Но это только легкие контуры берегов, точки вулканов, несмелые ниточки рек и бесконечные белые пятна.
Карта господствует над столом, книгами, кроватью, над всей комнатой. На все предметы падает сияние неоткрытой страны. У карты хорошо думать.
Акционерное камчатское общество — «АКО» должно помочь социалистическому государству сделать Камчатку местом свободного труда, областью цветущей и счастливой.
Каждое утро Береза, глядя на карту, думает над кораблестроительными цехами и стандартами домов, над тарой, солью и неводами.
Думает о создании соболиных питомников, заповедных нерестилищ, рыборазводных станций и главное о человеке! О новом человеке, без вековых предрассудков и тысячелетних болезней.
Думы о новом человеке тревожные и сладкие. Конечно, он появляется медленно. Медленно сбрасывает с себя древние, но еще крепкие покровы. Однако настанет день, когда он сбросит все!
Утренние размышления заряжали Березу бодростью на весь трудный хлопотливый день: на суетливую работу в черном прямоугольном дворце правления АКО, выстроенном на взгорье Эгершельда точно из гигантских спичечных коробков, на споры с товарищами, людьми почтенными, культурными и приятными, но только вчера и позавчера приехавшими из Москвы и плохо знающими край, на беготню по учреждениям, на работу в Рыбном техникуме, к комсомольской ячейке которого был прикреплен Береза.
Сейчас Береза укладывал вещи в потрепанный чемодан, рыжий с зелеными пятнами, с веревками вместо ремней.
У окна на деревянном американском диванчике сидел поэт Троян. Он смотрел то на товарища, то на карту Камчатки.
— Сколько студентов едет на практику?
— Третий курс — двадцать человек, а лично со мной группа в семь человек... одни женщины.
Береза говорил медленно, отчетливо. Его легко было слушать. Но горячие спорщики, люди, торопящиеся в секунду вылить запас своих мыслей, сбить и остановить собеседника, его не выносили.
Троян
вздохнул.— Завидую.
— Тому, что еду с женщинами?
— Нет, бог с ними, с женщинами: завидую путешествию на Камчатку.
— Позволь, да ведь сейчас в твоем творческом плане, насколько я знаю, не Камчатка, а поэма о партизанах?
— И даже, возможно, не поэма. В газете очень хотят, чтобы я написал ряд очерков о китайских рабочих. Тема грандиозна, привлекательна, способна вдохновить камень. Но времени у меня с гулькин нос. Если писать очерки, нужно отложить поэму. А ведь сейчас она владеет моими помыслами. Одним словом, еще не решил, душа, как говорится, полна смятения. О Камчатке я тоже написал бы, друг мой; то, что мы там начинаем делать, — грандиозно.
— Потом напишешь и о Камчатке.
— Ты мудр, как Соломон, — вздохнул Троян. — А на Камчатку я проехался бы с удовольствием еще и потому, что превосходно во время путешествия обдумывать творческие, как говорится, замыслы...
— Вот что, — сказал Береза, — я сейчас отправлюсь на Чуркин к Филиппову напомнить о приезде японских рыбопромышленников и о том, что ему нужно это событие увековечить в кинохронике. Если есть охота, совершим маленькое путешествие, правда, не на Камчатку, а на Чуркин.
Троян кивнул головой. Береза звякнул мыльницей, тряхнул полотенцем и исчез, высокий, с русыми волосами, слегка оттопыренными красными губами, что придавало его лицу мальчишеское выражение.
Поэт подошел к карте и стал рассматривать контуры хребтов, черноты высот и редкие пунктиры пароходных линий.
Он служил инструктором по счетоводству в коллективах биржи труда. Но с прошлого года его перестали манить цифры и их логическая убедительность. Это случилось неожиданно. К Октябрю редактор стенгазеты предложил ему написать стихотворение. Троян даже возмутился:
— Какое стихотворение, что ты, друг?!
Но «друг» оказал спокойно:
— Всем известно, ты пишешь стихи. Нечего держать их под спудом.
— Как ты узнал? — изумился Троян.
— Собственными глазами видел твою тетрадку в кожаном сиреневом переплете.
— Тогда сдаюсь, — сказал Троян.
Стихотворение он написал. И с тех пор стал сотрудником не только стенной газеты, но и местной областной.
Стихи он начал складывать еще в детстве, в деревне, когда пас мирских коров. В то время он не придавал стихам никакого значения...
Слова складывались в песню, песня пелась... Жизнь тяжела. Едва он подрос, как пошел за плугом, вспахивая давно истощенный клочок земли, который должен был прокормить десяток ртов.
Однако в 1916 году судьба его изменилась.
В воинском присутствии измерили его рост, ширину плеч и зачислили матросом в Балтийский флот.
В 1918 году он отправился в кругосветное плавание. Много чудес показал ему свет. Показал моря, навсегда полонившие его сердце, показал земли и города, о существовании которых он не подозревал, — то спокойные, каменные, освещенные сдержанным северным солнцем, где сама суета не казалась суетой, то южные, точно построенные из синевы неба, белизны облаков, изумруда моря, солнечного блеска... Шумные, полные горячей, неспокойной жизни...