Когда падают листья...
Шрифт:
"Дарен! А где ты воевал?.."
Он мотнул головой, бросая памяти в лицо скомканный и пожелтевший листок бумаги, на котором было написано… А, и в самом деле, так ли это важно — что именно там написано?
— Эй, ку-ку! — мальчишка тряхнул белыми волосами.
— Нет.
— Что — нет?
— Нет — значит, нет. Перебьешься.
— Ну почему?
— Жаждешь просыпаться с криками ужаса посреди ночи? — он впился взглядом в серые глаза.
— Да ну, — Ждан отвел взгляд. — Наверняка ты все преувеличиваешь.
— Что конкретно? — обозлился Дарен. — Что ты считаешь преувеличением? То, как с живых людей полоска
Мальчишка вздрогнул и замолчал. Но, видно, хватило его не надолго, и взыгравшее чувство справедливости, победив, вылилось в новый разговор:
— Ну, наши наверняка такого не делали.
— С чего ты взял?
— Они же хорошие. — Ждан подал плечами.
Дарен расхохотался. Был этот смех горьким, как запах одуванчика, и сумасшедшим.
— Что? — парень обиженно нахмурился. — Что смешного, а?
— Запомни, мальчик. На войне нет "хороших" и "плохих".
— А что тогда есть? — он скептически фыркнул.
— Что есть?.. Тупость тех, кто носит корону. — он повертел в руках упавшую к нему в руки веточку и добавил задумчиво: — А еще, пожалуй, смерть есть.
Ждан пожевал нижнюю губу, раздумывая над словами попутчика.
— И не приведи Оар тебе когда-нибудь узнать, что же такое война.
На этот раз мальчишка молчал дольше. Впрочем, поток мыслей в его голове был отнюдь не таким правильным, каким бы хотел его видеть Дарен.
— А, ну и плевать! — он тряхнул белобрысой головой. — Стану наемником, буду разбойников ловить…
Дурак деревенский.
Хотя, может не такой уж и дурак. Просто у парня было нормальное детство в мирное время…
— А если разбойников будет несколько? — со смешком поинтересовался путник.
— Брось! Они же все мужланы неотесанные. Что дубинка да супротив меча войницкого, а?!
Дарен насмешливо взглянул на него, но тактично не стал напоминать пылкому, вредному и на редкость глупому юноше, что меча у него как такого не наблюдается, равно как и какого другого оружия. Да, впрочем, если бы и наблюдалось, то мальчишка все равно не владеет навыками боя.
— А потом… — Ждан мечтательно закатил глаза. — Потом меня приставят к званию и… Нинка тогда уже не посмеет нос воротить!
Дарен не выдержал и громко расхохотался. Нет, определенно надо выветривать эту рыцарскую дурь из его головы. Времена подвигов славных господ из Белого Ордена закончилась лет триста тому назад.
"Нет, пожалуй, я все-таки стребую с Богдана казенный плащ! — улыбался путник. — За этого шута придворного он мне будет обязан!"
Броня согласно заржал, спугнув красногрудую малиновку с низкой ветки.
— Ты что, припадочный? — окрысился Ждан. — Чего ржешь, как лошадь?
— Я не припадочный. — отсмеявшись, ответил Дарен и, оглядев парня с ног до головы, добавил: — А ты — в дырявых сапогах!
Последняя фраза почему-то прозвучала, как оскорбление, и поняли это оба ездеца, замолчав.
Запах сырых листьев на земле горькой патокой лился в легкие, заставляя вдыхать снова и снова, так, чтобы грудь начинала болеть от напора воздуха. Этот запах напоминал каждому из путников что-то свое — полузабытое, стертое мягким ворсом ковровой дорожки-Судьбы, что-то, давно покоившееся под слоем вековой пыли, но такое прекрасное и завораживающе-грустное…
Дарен
вспоминал такие же листья на лесной тропинке, звенящий бархатной струной голос, кленовые листья в хрупких нежных руках… Ему тогда казалось, что все, — излечился он от страшной болезни-вины, излечился лучистым взглядом карих глаз и мягкой улыбкой. Дарен заново учился жить. Снова пробовал жизнь на вкус, и вкус этот был пьянящим, кружащим голову сладкой истомой… Он тогда думал, что это навечно, что все, происходящее с ним — навсегда! Осень, вечная янтарная осень! Вечная радость…Ее не стало следующей осенью. И вечная радость стала вечной печалью, от которой Дарен был уже не в силах избавиться, да и не хотел. Ему казалось — стоит только рассмеяться и забыть, как тут же сотрется из памяти милое сердцу лицо, как тут же уплывет ее смех и песня…
А на ее могилу уже третий год падали кленовые листья, из которых она так любила плести венки.
Ждан вспоминал сестренку. Маленькая Горина всегда боялась осени. Боялась смотреть на смерть. Наверное, это и есть самое страшное: знать, что сегодня все умрет и не ведать, что через долгих четыре месяца сквозь последний снег вновь проклюнется жизнь.
Как она там сейчас без него?.. Ежели отец уйдет работать на лесопилку, а к Горине снова будут приставать соседские мальчишки? Кто ее защитит? Не старенькая же бабушка Фрося, право слово! Ждан, конечно, научил ее драться, но она же такая маленькая… И вокруг еще эта осень, как назло. Какая-то неправильная, грозная и немилосердная!
Когда-то давно, кажется, целую вечность назад, сестренка спросила отца, почему у всех есть мама, а у нее — нет. Он усмехнулся и сказал, что ее позвала Осень и мама ушла по янтарной дорожке к небу, за солнцем… И с тех пор Горина боялась осени. Ей было жутко оттого, что любимые брат и отец тоже однажды могут откликнуться на зов Госпожи Художницы. Ведь тогда она останется совсем, совсем одна!
Грустные были мысли у обоих ездецов. Грустные и оттого безмерно дорогие и близкие.
Из-за медлительности Ждановой кобылы к границе путники подъехали, когда солнце уже начало удаляться на ночлег, закутываясь в мягкий вечерний плед.
Стены заставы издалека выделялись своей мрачностью и отчужденностью: постройка выглядела старой, но на самом деле ей не было и тридцати лет, ведь последний договор, закрепляющий за Зароссией новые границы, был подписан тридцать лет назад. Черный камень, грубо обтесанный и оттого казавшийся еще более неприветливым, вблизи производил впечатление на редкость удручающее. Впрочем, Дарен был уверен, что два явно скучающих молодых человека на воротах были не единственными обитателями крепости, и что сейчас на них направлено как минимум две сотни смертоносных стрел из незаметных на камне бойниц.
Ждан не знал этого. Он с любопытством вертел головой и восторженно свистел, пока Дарен подъезжал к молодым войникам, уже положившим руки на мечи.
— Я по личному поручению кралля Блуда Пятого. — путник вытащил уже изрядно помятую грамоту.
Стражник дотошно изучил документ, раза четыре, потом перевел хмурый взгляд на Ждана.
— А этот?
— Со мной.
Стражники переглянулись и снова углубились в чтение.
— Про него здесь ничего не сказано.
— А граница нынче контролирует еще и жителей страны?