Князь Барбашин
Шрифт:
Сыграло тут свою роль и своеобразное восприятие Руси североевропейцами. За несколько столетий у них сложился собственный уютный мирок со своими скелетами в шкафу. И тут вдруг на востоке появилась некая новая сила с неясными намерениями, но с большими претензиями. Не то, что привычный им Новгород и Псков, условия торговли с которыми диктовали сами ганзейцы, а те были вынуждены мириться с таким своим положением в сложившейся системе. Вот эта таинственность и неясность вкупе с претензиями и напугали европейцев больше всего, отчего они и задались вопросом: стоит ли делиться с русскими тем сокровенным "знанием", что сделало самих европейцев могущественными? Ответ был, вроде, очевиден, вот только слова ещё неродившегося Владимира Ильича про капиталиста и верёвку были, как ни странно, актуальны и в это время. Поэтому, пока одни вводили санкции, другие, наоборот, пытались сделать на этом свой гешефт. Но ситуацию с мастерами это облегчить никак не могло.
А вот за Мюлихом стояли не только некоторые купцы Любека, нет, там маячила тень Фуггеров, которые были весьма заинтересованы в максимальном расширение сферы своей деятельности. Фуггеры спонсировали молодого
И когда Мюлих завёл аккуратный разговор, Андрей был мысленно уже готов к возможному предложению.
Началось всё с того, что поставлять медь через Балтику без одобрения ганзейского союза было делом весьма затруднительным. Корабли таких наглецов, несмотря на их имена и ранги, попросту и без затей уничтожались, а их груз конфисковывался. Не обошло это и Фуггера. А ведь Португалия по-прежнему рассчитывала на его металлы, как и сам он рассчитывал на португальский перец. И поэтому ему была просто необходима свобода мореплавания в северных водах. Но он был слишком крупной угрозой, чтобы его проигнорировали, а потому не стоит удивляться, что Ганза не только незамедлительно конфисковала его корабли, но и обрушила на него всю свою мощь. В ответ Фуггер не стал бодаться с могущественным союзом, а постарался разбить его, и это ему удалось. При поддержке польских князей, он заключил сделку с Гданьском, и теперь его товары могли свободно вывозиться через этот порт, как в Западную Европу, так и в Восточную. А это уже било по интересам таких городов, как Рига и Дерпт, для которых Русь была важнейшим торговым партнером. Ведь лишившись металлов Фуггера (своих-то шахт у них не было), они рисковали уступить свой "кусок пирога" польскому Гданьску. И всё бы было ничего, вот только стоило Фуггеру напрямую выйти на Новгород, как ганзейцы запретили представителям его дома использовать для своих нужд местный Немецкий двор. Вот тут-то и вспомнили купцы про своего русского делового партнёра. А что, Андрей был совсем не против сдать в аренду часть своих складов, как это делал для него Мюних в Любеке. А коли понадобится, он и корабли даст для перевозки столь нужного для Руси металла. Последнее пока что другой стороне было не нужно, но за предложение поблагодарили, после чего перешли к конкретике. На первых порах Фуггерам требовались склады тонн на триста-четыреста меди, потому как выделить больше двух кораблей он пока что был не в состоянии. Но, как говорится, лиха беда – начало.
В последние дни князь Юрий Радзивилл по прозванию Геркулес, первый польный гетман Литовский пребывал во взвинченном состоянии. Да что там дни! Все последние месяцы!
Тяжкие раны, нанесённые его самолюбию, не давали ему покоя. Война с восточным соседом шла совсем не так, как виделось когда-то, и всё больше и больше обнажала неспособность Литовско-Русского государства самостоятельно противостоять ему военной силой. Ведь даже те победы, что были одержаны за эти годы, произошли лишь тогда, когда вместе с литвинами выступали польские наёмники. Увы, давно канули в Лету благословенные времена Ольгерда, трижды осаждавшего Москву. Теперь же Московская Русь сама осаждала литовские города. И не просто осаждала – брала! Помучившись три года под Смоленском, она явно пересмотрела свои взгляды на ведение боевых действий. А с помощью своих европейских союзников отыскала себе самых лучших учителей. Иначе как объяснить то, что о последних новшествах в военном деле литвины узнали не от европейцев, что было бы естественно, а от русских, когда те принялись один за другим захватывать их же собственные города. Последним в этом списке был Киев, где гетман литовский потерпел своё очередное за эту войну поражение и за которое его некоторые члены паны-рада попробовали назначить козлом отпущения. Словно это он предложил поделить и без того небольшую армию надвое, надеясь, что пока русские бьются о киевские стены, отбить назад Полоцк. На выходе же получилось, что и Киев потеряли, и Полоцка не добыли. И само Великое княжество вновь сократилось в размерах, и над ним, наверное, впервые столь явственно нависла нешуточная опасность исчезнуть с лица земли, будучи проглоченным воинственными соседями. Причём под соседями князь имел в виду не только Московскую Русь.
И вот тут даже невозмутимых ранее магнатов проняло до самой глубины души. Рада в Вильно заседала раз за разом, пытаясь найти наиболее приемлемый выход из создавшегося положения. Во все концы державы понеслись гонцы с сообщением, что в столице, что была указана как точка сбора посполитого рушения, заодно решено
было провести и вальный сейм, дабы окончательно решить вопрос войны и мира. А заодно и унии. Потому как на всех сеймах и сеймиках всевозможных земель и староств всё сильнее зазвучали голоса тех, кто упорно настаивал на более тесной инкорпорации с Польшей. Да, на вальных сеймах Берестейском 1511 года, и Виленских 1512 и 1514 годов подтверждение унии так и не состоялось, но лишь потому, что Сигизмунду и полякам не удалось взять "порозумене" с панами-радою, с княжатами, панятами и со всеми землями Великого княжества. Но сейчас, когда один из столбов суверенитета княжества – Альбрехт Гаштольд – попал в московский плен, а православная шляхта попыталась вместе с землями уйти под руку Москвы, голоса сторонников унии стали особенно опасными. Потому как поляки, встревоженные столь быстрой утерей литвинами земель, стали куда более настойчивыми в стремлении соединить два государства.Тут князь непроизвольно хмыкнул. Подумать только, какие хитрые изгибы порой совершает судьба. Вот между православным Острожским и католиком Гаштольдом давно существовал зримый антагонизм, вызванный тем, что Сигизмунд признал гетмана стоящим в иерархии выше последнего, и не в последнюю очередь из-за того, что православный князь стоял за унию, а католик настаивал на суверенных правах Литовско-Русского государства. А ему, князю Радзивиллу, заносчивый и себялюбивый магнат хоть и мало импонировал, как человек, но в деле непринятия унии они оба оказались вынужденными союзниками. И плен Альбрехта негативно сказался на развитии ситуации, выправлять которую выпало тем, кто входил в высший совет.
Вот только единственное, что пришло в голову панам-рады при мысли о том, как сбить опасную тенденцию – это то (как бы тривиально это не звучало), что княжеству срочно была нужна хоть какая-то победа. Но даже самый оголтелый сторонник войны ныне уже понимал, что одержать её над восточным соседом было практически нереально. А тут ещё и внутри самой шляхты, уставшей от тягости непомерных жертв, поглощаемых войной, начались нестроения. К примеру, тот же Дашкович, пользуясь тем, что юному князю Капусте и десяти лет не исполнилось, вознамерился вернуть отнятые у него по суду прежним каневским старостой Тимофем Капустой земли и маетки.
Ныне, правда, и, слава богу, Остафию не до земельных споров – уговорила его рада сходить с крымским ханом на Русь. Но, зная его характер, Юрий понимал, что это не решение, а всего лишь откладывание проблемы по времени.
Впрочем, было у него такое ощущение, что Дашковичу в ближайшее время будет всё же не до земельных споров. Канев, Черкассы, Лубны, Полтава и Корсунь – эти городки неожиданно оказались практически отрезаны от центральных земель Литовско-Русского государства. Раньше для них связующим звеном был Днепр, но теперь на этом пути сели гарнизоны из Московского княжества. И на горизонте замаячила большая такая вероятность, что жители их со временем сами отойдут под московскую руку. А этого допускать было никак нельзя.
В общем, чем больше князь думал, тем больше выходило, что с восточным соседом нужно было срочно замиряться. Потому что общее состояние Литовско-Русского государства было таково, что страна вовсю трещала по швам. От ежегодных набегов и земельных потерь шляхта и города лишилась сотни тысяч рабочих рук. И пусть многие паны считали их лишь бессловесным быдлом, но лично он прекрасно ведал, отчего даже самое худое имение может приносить изрядный доход, а самое лучшее лишь убыток. И видел, что с податного сословия за последние годы снято уже даже не семь, а все семьдесят семь шкур. Ведь тут стоило считать не только чрезвычайные налоги в казну, но и расходы самих панов, понесённые ими в ходе войны. И всё это тяжким бременем легло на плечи крестьян. Так чего же удивляться, что из центральных земель начался отток людишек на южные украйны. И там, где когда-то шелестел ковыль или шумели дубравы, вдруг стали появляться небольшие селения таких вот беглецов. И даже татарская угроза их не останавливала.
Нет, владельцам имений на Волыни и в Виннице, оттого была только выгода. Но страна, ради которой он служил, от этого ничего не приобретала.
Когда Польша решилась-таки начать боевые действия против Ордена, Юрий всерьёз предложил панам-рады вступить в неё, но был не понят и, устав биться головой о стену, сам отправился на ту войну, где его и нашло письмо от томящегося в плену Гаштольда. Каким-то образом через третьи руки он умудрился передать его, где торопливой скорописью изложил своё видение ситуации. Нет, всё же зря князь считал, что магнат мало что понимает в экономике. Две трети его письма, так или иначе, крутились вокруг неё. Но главное, Альбрехт предлагал ни много, ни мало, а присоединиться к войне поляков с тевтонами, уверяя, что восточный сосед, по крайней мере, зимой, не предпримет никаких действий. А вот они могут упустить выгоднейший момент. Сейчас, когда война застыла в шатком равновесии, Сигизмунд сам сделает всё, чтобы польские паны приняли помощь от литвинов, особенно если они не будут требовать взамен помощь в войне с Москвой. А дальше шёл целый абзац, расписывающий, для чего это было необходимо.
Оказалось, что Гаштольд прекрасно понимал, что вернуть в ближайшее время под руку литвинов двинский путь, приносивший немалый доход, будет невозможно, а от этого наиболее сильно пострадает именно казна, которая и так в последнее время была пуста. Но ведь у княжества был ещё один путь! Причём такой, к которому прилегает и сама столица.
Тут Юрий чуть не хлопнул сам себя по лбу. Ну как он мог забыть, ведь ещё великий князь Витовт претендовал на весь правый берег Немана, включая Мемель. Вот только по условиям той войны Великое княжество хоть и получило выход к Балтийскому морю, но что это были за земли? Пятнадцатикилометровый участок между Палангой и Швянтоями, перекрывающий сухопутное сообщение между Тевтонским и Ливонским орденами. Он никак не мог считаться действительным выходом к морю, так как из-за неблагоприятных природных условий и жёсткой конкуренции со стороны Мемеля и Либавы княжеству так и не удалось создать там собственный крупный морской порт.