Книга Лазури
Шрифт:
— Правда? Но общение со мной явно не доставляет тебе удовольствия. Или причина все же… — ее пальцы пробегают по кристаллу. — …в другом?
Досадливое фырканье.
— Не понимаю, о чем ты.
— А я думаю, что… понимаешь, — тень улыбается еще шире. — Кто для тебя этот человек, онее-сама?
— Никто. Досадная помеха на пути.
— Тогда заче-е-ем, — голос хозяйки замка становится тягучим, в нем слышится дурашливость, — зачем ты его навещаешь? Это ведь уже третий раз. Я слежу за тем, что происходит у меня дома.
— Не твое дело.
— Ну почему же, именно мое. Должна же я
— Я?! Теряю покой? Из-за какого-то человека? Ты еще более чокнутая, чем я сперва решила. Не пойму даже, наглость это или безумие.
— Почему ты так яростно оправдываешься, сестрица?
— С чего это я должна перед тобой отчитываться?
— Хи-хи-хи… ну конечно, не должна.
Пауза.
— Отпусти его.
— Зачем мне это?
— Я так хочу. Его дурацкое выражение лица меня раздражает.
— Ой ли?
— Заткнись и освободи его. Приказываю тебе, как старшая сестра.
— О, вот как ты заговорила, онее-сама… Значит, я уже не «чудовище»? Не «предательница», не «сумасшедшая»? Просто сестра?
— Не зли меня, Седьмая. Делай, что велят.
— С какой стати, Первая? У него сильная душа, хоть она и изглодана чем-то. Он долго будет меня питать. Мне ведь надо как-то существовать, правда?
— У тебя достаточно скота и без этого глупца. Ты испытываешь мое терпение, Белая Роза.
— Сперва скажи, чем он для тебя так важен, — единственный глаз тени лучится смехом.
— Не твое дело.
— Значит, и договора не будет, — хозяйка встает и отступает чуть назад. — Я люблю сказки, онее-сама. Расскажи мне сказку. Может, я и передумаю.
— Ты доиграешься, — черные крылья угрожающе расправляются и крепнут. — Хочешь лишиться второго глаза?
Белые шипастые плети выстреливают из-за обтянутых светлой тканью плечей и предупреждающе изгибаются, покачиваясь, словно змеи.
— Решила поиграть со мной, онее-сама? На моей территории, в месте моей наибольшей силы? Как неосмотрительно с твоей стороны. Не делай резких движений, сестра, мои побеги давно скучают без дела.
Два взгляда — гневный алый и дико-веселый желтый, — ломают друг друга невообразимо долгое мгновение.
Вновь во мраке блещет узкая полоска зубов.
— Впрочем, сестрица, я могу отдать его тебе и на других условиях.
— На каких?
— Подумай сама. Отпуская этого человека, я лишаюсь одного из хранителей. Будет справедливо, если ты кем-то его заменишь.
— И кем же это?
— Твоим нынешним медиумом, например.
— Мегу?!
— Ее так зовут? Хи-хи… Да, Мегу.
— Да как у тебя язык повернулся, хищная тварь!
И вновь светло-бежевый силуэт вздрагивает, будто от боли.
— «Тварь»… — ее голос срывается. — Так ты назвала меня и в прошлый раз… Так и они меня называли…
— «Они»?
— Неважно… Вы все одинаковые. Вы видите во мне только… чудовище. Хищную тварь без души и сердца, движимую только голодом. И ты тоже… и даже он… Разве я виновата, что не могу иначе? Я долго плакала… Но больше я не буду лить слезы. Теперь я хочу, чтобы плакали вы.
Странная улыбка снова освещает ее лицо. Трещина в серебряном колокольчике будто срастается —
голос девочки вновь обретает крепость:— Вот почему я не намерена менять своих условий, сестрица, — светлая тень со счастливым смехом танцующими шагами идет среди хрустальных гробниц, касаясь их ладонями. — Хочешь получить этого человека — поступись либо гордостью, либо своим медиумом. Иначе он останется здесь. Ощути, что это такое — быть лишенной того, без чего ты не можешь. Впитай это своим сердцем. Своей душой. Своей Розой Мистикой. Я хочу, чтобы это тебя сломило. Или хотя бы изувечило. Узнай, каково это — быть мной.
Она замирает. Ее полный непонятной радости глаз вновь встречается с мрачным взором гостьи.
— Страдай, онее-сама.
Молчание.
— Еще чего, — рывком головы чернокрылая отбрасывает волосы назад и отворачивается. — Не дождешься. Мегу я тебе не отдам.
— Ты покидаешь меня? Легкой дороги, сестрица.
— Даже не думай, что так просто от меня отвяжешься… упыриха.
Крылатый силуэт взмывает вверх и растворяется в темноте под сводом.
Проводив гостью глазами и мазнув взглядом по спящему во льду человеку, хозяйка замка поворачивается. Ее шаги гулко разносятся в темной тишине зала — и вдруг затихают. Слышен легкий шорох платья.
Окруженная тьмой и тишиной, подобрав под себя ногу и опершись на правое колено подбородком, девочка в бежевом сидит, вглядываясь в слабо мерцающий пол перед собой, и ее лицо ничем не напоминает ту маску адской радости, которой оно было лишь минуту назад.
В хрустальной глубине проступает образ — мужской образ. Худой и нескладный молодой человек с каштановыми волосами, с доброй улыбкой глядящий перед собой, сквозь застывшую в напряжении наблюдательницу.
Тонкая рука медленно скользит по гладкой поверхности.
— Мастер, — едва слышный шепот вплетается в тишину дворца, теряясь в его темных закоулках.
* * *
Тусклый солнечный свет резал глаза и рука инстинктивно дернулась, чтобы прикрыть их от назойливых лучиков, но тело отказывалось подчиняться. Понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить и осознать ситуацию, и несколько минут — чтобы привыкнуть к ней. В комнате витал тяжелый дух машинного масла, хлорки и тухлятины, причем, судя по всему, виноваты в этом были не только тазы с мясом и выдубленная кровью простыня.
Красное плетение услужливо показало мне незавидное положение дел — несмотря на машину старика и усилия колдовских рисунков, мое тело отказывалось работать в таком состоянии все настойчивей, и скоро даже силы Тени не смогли бы удержать его живым. Но надежда моя, спасение, несущая живую воду эликсира, должна была появиться здесь с минуты на минуту — и с помощью его живительной силы можно было вернуть себе прежнее состояние.
В принципе, я, наверное, напрасно называл его Аурум Потабиле, ведь он не был тем чудодейственным средством, что дарило бессмертие алхимикам — термин "панацея" был бы более уместен, если бы не одно "но". Панацея излечивала все недуги сама по себе, а в руках Соу сейчас был скорее материал, из которого плетения могли бы вырастить новые ткани взамен утраченных. Стволовые клетки мира, первоматерия, из которой можно слепить, наверное, что угодно.