Клятва рода
Шрифт:
По степи прошел слух — доносчики и осведомители из числа ростовщиков нашептали кагану, что князь отправился в большой поход, то ли отбивать западные границы, то ли усмирять бунт многочисленных племен, кои в своей разрозненности не хотят объединяться ни перед степью, ни перед общим врагом. То неведомые враги, а родня вот она, только с ней можно что-то делить, выяснять отношения. Или князь и вовсе в Византию уехал, союзы крепит. Русь оголена без князя, это его величие бережет границы, а раз его нет — приходи, бери, как когда-то Хазарский каганат брал дань «по белой девице от дома» — каждая семья должна была отдавать каждый год по дочери, жене, матери. Дед Савалана сказывал, что русы лишь бессильно
Савалан вновь довольно ухмыльнулся.
Святослав-то разметал врага. Русь стала крепнуть его завоеваниями и величием, но как сам сгинул на чужой земле, вновь орды кочевников покатились на северную страну. А еще новый князь, Владимир, вот-вот примет христианство, тогда от его страны и камня на камне не останется, будут лишь свободные кочевники от конца до края, а ведь за Русью веками нетронутые богатые страны Европы. Эх, и добычи будет.
Глаза Савалана выхватили посреди бескрайней поляны одинокую пешую фигуру.
«Никак это один из тех самых богатырей, которые стерегут границы? Что ж, сегодня не его день. Боги оставили его. Мой отряд сметет дерзкого, словно пушинку и ворвется в деревни, насладится грабежом да этими голубоглазыми русовласыми девами».
— Отряд! На копье русича!
Илюша в очередной раз поймал палицу, хмыкнул.
«У степняков на этот раз даже луков при себе нет, до такой степени обнаглели». Рука крепче схватила рукоять и, началось.
Первый налетчик принял смерть вместе с конем, богатырский замах огромной, нечеловеческой дубины размозжил снизу вверх коня, а потом и наездника. Второй налетчик высоко вскинул саблю, делая широкий замах… Кости сплющились в один кровавый комок… Дальше Илья Гущин из города Мурома впал в то священное состояние боя, что на севере зовется берсеркером. Ярость битвы затмила сознание.
Щит полетел прочь, он не нужен тому, кто танцует песнь смерти…
Савалан не верил своим глазам.
«Значит, отец не врал: богатыри действительно сражаются подобно богам. Богоносные воины».
Посреди поляны громоздился вал из мертвых тел степняков и коней. Семь отборных десятков уже полегли от руки богатыря. Тот сражается словно бешеный, зверь, не человек, глаза красные, на выкате, щит выбросил вовсе. Заточенные по-восточному сабли отлетают от него, словно он — глыба гранита.
«Что за шайтан? Это невозможно!..»
Руки Ильи тряслись. Состояние боя спало, и смертельная бледность покрыла трижды разгоряченное жаром битвы лицо. Даже пот уже не стекает, не склеивает кудрявые локоны. Разящие удары острых сабель раз за разом чиркают по кольчуге на плечах, по груди, по спине. Сил уклоняться остается все меньше и меньше. Шлем слетел вовсе. Но стоит раз получить по голове, и отряд налетчиком прорвется вглубь…
— Нет! Не бывать посему! — Гущин заорал, как раненый зверь, и с новыми силами бросился на очередных противников, уже не стараясь балансировать среди потоков крови и скользких тел…
Савалан кусал изгрызенные до крови губы, руки било крупной дрожью.
— Не может быть! Это не человек вовсе! Какой-то бог или демон заменил его на поле боя! Убейте его! Убейте! Убейте же!
Подскакал забрызганный кровью сотник. Трясущиеся губы на бледном лице затараторили:
— Савалан! Люди напуганы! Такое не под силу человеку! Никто уже не рвется в бой. Еще мгновение, и они сбегут. Молю тебя, мой господин, прикажи отступать.
Это будет самым разумным поступком, мой господин.Ярость затмила сознание.
«Отступить перед русами? Да никогда! Всадники не отступают перед землепашцами».
Лихая сабля в один момент срубила голову сотника. Та покатилась по траве прежде, чем тело соскользнуло с лошади. Сама лошадь помчалась прочь.
Савалан что-то закричал и рванулся в бой с последними силами истерзанного отряда, собираясь взять настырного богатыря нахрапом, всем скопом.
В груди что-то дрогнуло, оборвалось. Он ясно увидел, как посреди вала тел, прямо из седла высоко в небо выбит очередной налетчик, а огромнейшая палица опустилась на лошадь, вбивая в землю. Посреди поляны стоял уже не богатырь. На Савалана глазами богатыря смотрела сама смерть.
Вся ярость мигом выкипела, ушла прочь, оставив лишь дикий страх да холод. Савалан, не помня себя, повернул коня и помчался прочь. Глядя на предводителя, прочь понеслось и все остальное войско налетчиков…
Добрыня спешил от степи к границе Руси, горел желанием самым первым из всей дружины князя донести весть о том, что степняки разбиты, что эти годы жители приграничных застав-деревень могут жить спокойно, в мире. Ни один шакал и стервятник не посмеет заступить границу.
Навстречу, в хаосе, в таком беспорядке, с каким только можно спешно отступать, неслись перепуганные наездники. Едва ли десяток. Добрыня сразу же узнал степняков, рука потянулась за перевязь с мечом. Помчался навстречу.
Через некоторое время, вытерев лезвие об одежду убитых и закинув меч обратно в ножны, погнал резвого коника дальше к границе. Уже видел одинокую фигуру. Ведь там, прямо посреди поляны, подперев палицей землю, литым камнем стоял богатырь Илюша, провожая взглядом кучи облаков. Заинтересованный Добрыня подъехал ближе, спрыгнул с коня, пробираясь сквозь валы тел к одинокому пешему. Бодро вопросил, едва приблизившись:
— Что, Илюха, опять бездельничаешь? Эх ты… А мы там степняков разогнали.
Илья Муромец перевел тяжелый взгляд черных, как ночное небо, глаз с облаков на побратима и печально обронил:
— Устал я что-то. Коня одолжишь?
— Стареешь. Того и гляди снова на печь попросишься.
— С вами попросишься.
— Что есть, то есть…
Сема просыпался от наведенного сна с улыбкой. Именно с такой, с какой бились его предки тысячу, тысячи и десятки тысяч лет назад. Улыбка берсерка и помесь тех чувств, что в мире зовутся «загадочной русской душою». Явление не одного народа, но совокупности всех тех, кто вопреки здравому смыслу, проходит сквозь крещение системы.
Проходит и становится Человеком.
Индия.
Где-то в Дели.
Сема приподнял веки, заворочался на подушках, ощущая огромный прилив сил и наполненные доверху резервы. Энергии было столько, что, казалось, он мог переплыть Тихий океан.
«Я почти взрываюсь, как переполненный воздухом шарик. Зачем столько?» — успел подумать Сема и резко обомлел. Голубые глаза старца из-под густых белых бровей смотрели прямо на него. Прямо в него. Вглубь и насквозь. Мира вокруг не существовало. Были только бездонные глаза мудрости, света и ясного понимания мира. Счастье наполнило тело от того, что подобные глаза зрят в него. Захотелось открыться и податься навстречу. А наряду с тем пасть на колени, ползать по полу и целовать полы накидки учителя, гуру, просвещенного. Эти глаза говорили и думали за него, показывали скрытую суть, наполняли любовью и легкостью. В этот миг можно было умереть. Сема ясно ощущал себя микрочастицей по сравнению с человеком напротив.