Казус
Шрифт:
Они дружно навалились на гору шницелей, но впечатление от прочитанного было настолько сильным, что разговор крутился вокруг Ивана Ивановича и романов Парахнюка.
– Ты, Иннокентий, сам не подозреваешь, какой у тебя могучий талант, громогласно утверждал Парамонычев.
– Ты, брат, переплюнул почти всех наших писателей: за небывало короткий срок написал полное собрание сочинений. Восемнадцать романов - это, надо полагать, восемнадцать томов?
– Понимаешь, Афоня, мой роман про борьбу за независимость Индии против колониального господства Великобритании написан в четырех томах, - объяснил Парахнюк.
– Так что в сумме выходит
– Тем более!
– Парамонычев обрадованно кивнул.
– Боюсь одного - как бы ты не зазнался. Переедешь, видно, от нас в Москву или, как Чехов, в Ялту?
– Пока поживу здесь, а там видно будет . . .
На Фросину беду Парамонычев заставлял всех пить до дна, а она не привыкла к водке и после жирного шницеля быстренько выбежала в уборную, где обнаружила Броню, так же мучительно страдавшую от опьянения. Они долго приводили себя в порядок. а когда вернулись за стол, Парахнюк говорил тост за Парамонычева.
– . . . в школе по алфавиту шел впереди меня и в жизни тоже прежде меня стал большим человеком, видным руководителем районного масштаба. Но как ты был свойским парнем, так им и остался, не задрал нос кверху, не зазнался, не отгородился от народа . . . За твое, Афоня. доброе здоровье и светлое будущее!
Дальше Броня ушла в уборную, а в кабинет нежданно-негаданно нагрянул шеф-повар. Фрося сначала не скумекала, что он пьяный в дребодан, потому что Василисы Тихоновский сват минут десять простоял, словно проглотив аршин. Сколько его ни уговаривали разделить компанию, он молчал, как истукан, а потом плюхнулся на Бронин стул и сказал невпопад:
– Вот и я говорю, что сегодня нам рыбу завезли. А рыба-то . . .
– и снова замолчал.
Парамонычев вдумчиво поглядел на шеф-повара и немного погодя взял стопку.
– А теперь, граждане, самое время выпить за организаторшу нашей встречи, за Василису свет Терентьевну!
– Тихоновну, - вполголоса подсказала Фрося.
– Да, конечно, Тихоновну, - без удовольствия согласился Парамонычев. Извиняюсь . . . Словом, за Василису Тихоновну. как за человека, любящего и понимающего родную литературу, человека, который готов на все ради. . .
– Одна рыба была карп, а другая рыба была линь!
– с натугой выкрикнул шеф-повар.
– Карп шел по триста граммов, а линь шел . . .
– он икнул, - вот как мы с вами идем!
– Фомич, тебе бы лучше на воздух, - решительно заявила Жибоедова и вывела повара на волю.
– Афоня, ты не забыл насчет моей просьбы?
– спросил Парахнюк.
– Ты о чем?
– Об устройстве Жибоедовой на должность завскладом.
– Так это она и есть?
– удивленно вымолвил Парамоны-чев.
– А я распинался тут про любовь к литературе!. . Иннокентий, ты, брат, меня недооцениваешь. Был ли хоть один случай. когда я позабыл твою просьбу? Ну, скажи!
– Такого случая не было!
– Парахнюк хлопнул ладонью по столу.
– Я уже говорил, что ты замечательный парень, и еще сто тысяч раз повторю это. . . Желаешь?
– То-то,'брат!- Парамонычев покачал пальцем перед носом Парахнюка.
– Я никогда ничего не забываю!
– Уж вы простите, гости дорогие, моего свата, - запричитала вернувшаяся с мороза Жибоедова.
– Организм у него слабый.
– С кем не бывает, - успокоил ее Парамонычев и снова взялся за стопку. Значит, говорил я о вас, Василиса Тихоновна . . . Желаю, чтоб у вас за столом всю жизнь было так же, как сейчас: всего вволю и, главное
дело, душевно и сердечно.– Иначе вам удачи не видать, - тенорком пропел Парахнюк и выпил вслед за Парамонычевым.
Жибоедова покосилась на пустые бутылки и елейным голоском предложила: Выпейте еще водочки.
– Ни боже мой!
– Парахнюк замотал отяжелевшей головой.
– С радостью! одновременно с ним ответил Парамонычев.
– Только, Василиса Тихоновна, для разнообразия перейдем ни шампанское . . . Это рекомендуется для лакировки.
Жибоедова сбегала в буфет и мигом притащила бутылку полусладкого. которое Парамонычев встретил с большим энтузиазмом.
– Вот что. Василиса Тихоновна, - сказал он, помешивая шампанское вилкой, чтобы поскорее вышел газ, - Иннокентий просил решить вопрос с химзаводом относительно вашего трудоустройства.
– Очень прошу, Афанасий Николаевич, - залебезила Жибоедова.
– Я такая женщина, что в долгу не останусь!
– Понимаю, - снисходительно произнес Парамонычев.
– Только тут в наличии некоторая загвоздка. Дело в том, что Блинов. как мне доложили, пока живой.
– Так он днями помрет. Вы уж будьте так добры . . .
– Однако пока еще не помер.
– возразил Парамонычев.
– А на живое место рекомендовать другого - не в моем принципе.
– Как же мне быть?
– - забеспокоилась Жибоедова.
– Посоветуйте, Афанасий Николаевич.
– Надо ждать. Как Блинов умрет, сразу же возьму их за жабры и утрясу вопрос насчет вашей кандидатуры.
– А они вас послушаются?
– покусывая нижнюю губу, неуверенно спросила Жибоедова.
– Гм. иначе ч быть не может!- Парамонычев в один прием осушил стакан шампанского.
– Ух, хорошо пошел! . . Я их, Василиса Тихоновна, вот так в кулаке держу. Из-за морозов они мне черт-те сколько аммофоса недодали. Если что не так, я их сей же миг прижму штрафом. Поэтому они меня уважают . . .
Наутро Парахнюк не смог встать и весь день маялся с похмелья, а в четверг отправился в клуб и вернулся оттуда возбужденно-радостным.
– Фросенька. удача!
– с порога закричал он.
– Угадай, какой у меня сюрприз? У Фроси екнуло сердце. Неужто перевели деньги за романы?
– Смотри, милая моя, что нам дали, - ликовал Парахнюк, доставая из кармана какие-то бумажки.
– Давно я лелеял такую мечту, а теперь она сбылась. Послезавтра мы с тобой едем в Москву!
Выяснилось, что завком мясокомбината выделил им две бесплатные путевки на ВДНХ. где намечался слет передовиков мясо-молочной промышленности.
– А как же дети?
– спросила Фрося, которой страшно захотелось хоть разочек побывать в столице.
– Детей отдадим тетке, - заявил Парахнюк.
– Подумаешь, дело - пару деньков повозиться с нашими потомками . . . А мы побываем в Большом театре, в цирке и, конечно, наведаемся в редакции, чтобы поговорить о судьбе моих произведений.
Ехала Фрося в Москву с легким сердцем, а вернулась домой с больной головой.
День приезда, как водится, прошел в хлопотах, но все вышло лучше лучшего дали им на двоих теплую комнату в гостинице "Турист" и даже помогли с билетами на обратную дорогу. А на другой день Парахнюк надел новую рубаху в крупную желто-зеленую клетку, постригся в парикмахерской, наодеколонился и повел Фросю в редакцию толстого журнала. Ходили они вокруг да около площади Пушкина не меньше часа, пока нашли нужный дом, где и начались Фросины расстройства.