Катюша
Шрифт:
А мама не запрещает. Если фильм скучный, я ухожу с куклами играть. Если интересный и непонятный – у мамы спрашиваю: кто там, зачем и почему. А мама прижмёт меня к себе и рассказывает.
Я про взрослых всё знаю, но не всё понимаю. Одно ясно: неспокойные они, бегут, шумят, никакого порядка ни в голове, ни в движениях. А у меня всегда расписание есть, и я никуда не спешу.
Каждому просмотренному фильму я ставлю оценку. Как только научилась писать, завела для этого тетрадь. И в ней две колонки – одна с названием фильма, а в другой гордо сияет оценка – от 0 до 10 и коротенькая заметка: «ах, ещё посмотреть»; «страшный»; «скучный». Иногда я проглядываю свои записи и вспоминаю, про что фильм был. Так
Мама тоже играет. Только иначе. Она деньги – одну, две или три бумажки складывает в конвертик и прячет его. То за шкаф засунет, то под клеёнку, которой стол накрыт, то под стопку книг. И говорит:
– Спрячешь, потом забудешь, куда положила, и когда случайно найдёшь – большая радость будет. Будто это Дед Мороз принёс или какой добрый дух. – Тут я вздыхаю.
А однажды… Мы с мамой пошли в магазин в канун праздника мам, бабушек и девочек. Восьмое марта, знаете? Мама очень хотела себе что-нибудь новенькое купить. Сказала, что на работе собираются отмечать. Из мужчин там только седой начальник – ничего не подарит. И ей хотелось самой сделать себе подарок. Она надеялась что-нибудь купить – кофту или юбку. Одна юбка ей очень понравилась. Синяя джинсовая, как раз под мамины глаза. Мама примерила, а потом на ценник взглянула и расстроилась. Сняла юбку, и мы ушли. Сели за столик в кафе.
– Давай хотя бы булочек вкусных поедим, а? – предложила она.
– Давай, – радостно согласилась я.
– А может, тебе коктейль купить, хочешь?
– Нет, – откликнулась я. Конечно, коктейль я хотела, но он стоил дороже целой тарелки булочек. А булочки сытнее.
Мы купили чай – он дешевле других напитков, поэтому мы его всегда и выбираем, и две ватрушки.
Я, как обычно, вертела головой. А как взглянула на маму, испугалась. И даже булочку обронила. Мама уставилась в одну точку в стену. Я повернулась, но там ничего не было, даже рисунка. А на глазах у мамы были слёзы. И тогда я поняла, как она хотела купить юбку. И вспомнила: несколько дней назад я нашла один из маминых конвертиков и засунула его в укромное место – под новые тетради. На тот случай, если мне вдруг понадобятся деньги. Там, конечно, было немного денег, но если их сложить с теми, что мама взяла для покупки, то, может, что и получится.
– Мама, погоди, я сбегаю за шоколадкой, – сказала я, боясь, как бы мама не догадалась, куда я на самом деле собираюсь. Она кивнула.
И я побежала домой, достала конверт, пересчитала деньги, сунула их обратно в конверт и вернулась в кафе:
– Мама, – крикнула я и тут же стала говорить потише, нельзя же шуметь, – а если это добавить, хватит на юбку, скажи? – и протянула конверт.
Мама удивлённо подняла глаза, заглянула в конверт, пересчитывая деньги.
– Только на половину, – призналась она.
– Ну и что, ведь нам же обещали, что можно в рассрочку. Пойдём, – я потянула её за руку, – может, наша юбка ещё ждёт нас.
Мама встала, приободрилась, и мы зашагали в отдел женской одежды. Юбка висела на плечиках. Мама неуверенно протянула продавщице деньги, сказав, что вторую часть заплатит позже. Та поглядела на меня, улыбнулась и согласно кивнула. Юбка теперь была у мамы! И мама была счастлива, и я. Через месяц мама расплатилась с продавщицей, и юбка стала совершенно наша.
Мы с мамой всегда составляем список необходимых покупок. Сравниваем получившуюся сумму с маминой зарплатой, и понимаем, что может хватить на две маленькие вещи или одну побольше. Например, две осенние шапочки или одно детское платьице. И так трудно всегда определить, какая вещь нужнее.
Когда идём в магазин, то мама всегда выбирает, что купить мне, а себя пропускает.
Однажды тётя Настя маме отдала свою старую зимнюю шапку. У мамы был только платок, и в нём она постоянно морозила уши. А потом
стала отчитывать её:– Катюше всё покупаешь. А сама? Сама-то в чём ходишь?
– Я же для дочери, – старалась оправдаться мама. – А сама уж ладно.
– Ничего не ладно, – грозно ответила тётя Настя. – Мать должна быть на первом месте. А то потом вырастают плохие дети! Купи сначала себе вещь, потом уже дочери. Тебе на работу ходить.
Мама тихо вздохнула. А потом шепнула мне:
– Ты не обращай внимания. Любая мать, прежде всего, о своем цыплёнке заботится.
Но я не хотела быть цыплёнком. Конечно, это приятно, что мама обо мне в первую очередь думает. Но я ведь тоже её люблю. И тётя Настя права. Нельзя же всё покупать только для маленьких. А большие как же?
И тогда я решила: каждый раз, как пойдём в магазин, хотя бы одну вещь, но обязательно купим для мамы.
Сначала мама сопротивлялась, говорила, что ей ничего не надо. Но потом привыкла, стала соглашаться приобрести что-нибудь и для себя. И я вижу, как она каждый раз радуется.
Несуразицы
Уже несколько месяцев хожу в школу. Мне там нравится и не нравится. Нравится, потому что есть пение и рисование. Не нравится, потому что там столько несуразиц!
У Нашей Учительницы нас тридцать семь. Она нас первые несколько минут изучала по именам, фамилиям, что в журнальных записях. А потом сказала:
– Одна безотцовщина.
Это она окрестила тех, у кого значились отцы без адресов либо с адресами, но с пометкой «не беспокоить». Таких большинство, и мы вздохнули. Но, конечно, биологические отцы были у нас у всех. Мы уже разумные и знаем, что ребёнка получить можно только от двух людей, а не от одной мамы.
А отцы бывают разные. У одних полные, то есть во всех отношениях папы. У других телефонные – это те, что живут отдельно, но звонят и деньги дают, иногда даже на День рождения приезжают. У третьих финансовые – их не видно и не слышно, но деньги от них поступают на карту или по почте. И самая последняя разновидность – те, у кого папы исключительно биологические, то есть совсем немного папы. И я отношусь к последней, самой худшей части.
Несмотря на то, что мы разные и папы у нас разные, живём мы дружно. Если не считать того, что мальчишки дерутся. А когда они драться начинают, Наша Учительница их не разнимает. И когда кто-то свои или чужие вещи портит, она внимания не обращает. Стойкая очень. Это, наверное, потому, что знает, что убирать мусор всё равно не она будет, а уборщица, а дети не её, а родительские.
Я учусь хорошо, и мама мной довольна. Она мне уроки делать помогает, но только, когда прошу. И в классе я тоже веду себя, как надо.
– Она у тебя слишком хорошая, – сказала как-то про меня тётя Настя.
– И что? – удивилась мама. – Нужно, чтоб другая была?
– А то, – строго посмотрела на маму тётя Настя, – если хочет выжить, нужно быть такой, как Света.
Это моя давняя знакомая. Мы с ней раньше в один детский сад ходили. А теперь она также в первом классе учится, только с другой буквой.
Я вздохнула. Ну как я могу быть похожа на Свету? У неё к концу дня платье всегда грязное. Она, не прячась, ковыряется в носу. Может начать о чём-то говорить и забудет, что хотела. А пишет как! Загогулины, кривулины и прыгулины.
Любовь Васильевна, учительница, что главная в Светином классе, пожилая и очень требовательная. Она Свету заставляет домашние задания переделывать. И тогда Света на жизнь жалуется.
А однажды так ныла, так ныла, что моя мама велела мне посидеть вместе с ней и научить её писать аккуратно. В общем, сократить размер букв-дылд. Моя мама и тётя Оля, Светина мама, – приятельницы, поэтому мне пришлось заняться проблемами Светы.