Катарсис
Шрифт:
Здравствуй Паша! Как жив -здоров? Все воюешь со своим геморроем? Кхе-кхе-кхе…
Это тебе бы всё ржать, жеребцу здоровому! Полгорода, небось, уже огулял! – грубо польстил мужскому самолюбию Погодаева прокурор.
Ну ладно, ладно! Брось прибедняться! Слышали и мы о твоих похождениях. Секретуточку, говорят, себе завел, молоденькую? Аха-ха-ха-ха! Когда же честным пирком, да за свадебку? – продолжал веселиться Погодаев.
Да пошел ты, Вася! И так уже дура моя сплетни по всему краю распустила! А тут ты еще соль на раны…– с напускной обидой сказал Сироткин, но по голосу чувствовалось, что он доволен этим сомнительным комплиментом.
Ну все, все… Не обижайся! Мы же с тобой – старая гвардия. Должны вместе держаться! А твои орлы языки распустили по
Это ты кого имеешь в виду, Василий Геннадьич?
Да Темнова твоего, важняка. Вот тут у меня газетка валяется, в которой он обещает интервью дать по делу Сержантова. Ты бы приструнил его! Итак, уже все печенки проели с этим делом. Есть же фигурант! Вот и дожимайте его, пока тепленький! В общем, как друга тебя прошу! Мы же с тобой одно дело делаем.
Какой разговор, Вася! Честно говоря, я сам третий день не сплю толком из-за этого говна. Не дают- все дергают и дергают! А Темнов у меня на испытательном сроке. На нитке висит парень.
Ну, хорошо. Успокоил ты меня. Надо как-нибудь нам с тобой в баньку сходить, попарить старые боевые кости, а?! Ты как?
Да я всегда готов, Вася.
Ну, бывай! Дел невпроворот! Созвонимся!
Генерал Погодаев был типичным милицейским служакой. Знал не понаслышке о том, что такое нелегкий оперской хлеб. Знал и о таких вещах, о которых простой смертный и не догадывался. Случалось ему идти и на большие подлости, и на горло самому себе наступать ради карьеры. А как же иначе? А мог бы, как его честный и неподкупный однокашник, еще по Школе милиции, Егор Абросимов, так и выйти на пенсию простым капитаном. А он, в свои пятьдесят два, сидел и сидел довольно прочно на милицейском троне краевого масштаба, несмотря на происки всяких врагов – интриганов. Несмотря на видимую прочность своего положения, Василий Сергеевич, не расслаблялся и знал, что все может измениться в одночасье. Не всегда же будет фортуна ему благоволить. Поэтому тылы он себе заранее обеспечил. «Тылы» представляли собой солидную сумму в «зеленых», лежащих в одном из заграничных банков, трехэтажный особнячок в тихом и очень красивом городе Пушкине, под Питером, наполовину состоящем из царских дворцов и парков. И детей своих Василий Сергеевич обеспечил и много еще чего заготовил себе на безбедную и сытую старость. Да и не старый он был еще, и хватало его и на ухоженную, постоянно озабоченную своим здоровьем жену, «в сорок пять баба ягодка опять», и на двадцатипятилетнюю любовницу. В общем, и целом – жизнь у него удалась. Теперь только надо было выдержать до конца дистанцию, на этом опасном участке до финиша, где главным призом могло быть назначение в Москву на еще более высокое место, а минимальным – почетные проводы на пенсию, без позорных и опасных хвостов. А внутреннее чутье, которое никогда его не подводило, нашептывало, что это «гнилое» дело с убийством депутата Краевой Думы могло потянуть за собой совсем нежелательные последствия. Поэтому Погодаев немного нервничал.
Капитан Грошев явился ровно через час, минута в минуту. Войдя, отдал честь, доложил. Все, как положено. Рослый, широкий в плечах, с налитыми мускулами рук и развитым торсом атлета, капитан держался с достоинством, без суеты. Как всякого типичного начальника, прошедшего суровую и в известном смысле опасную школу, еще советского чиновного роста, Погодаева очень раздражали люди ведущие себя независимо. Поэтому он не предложил капитану сесть, чтоб знал свое место. Стоя рядом со столом генерала, Грошев доложил:
По делу об убийстве Сержантова задержано трое подозреваемых. Место нахождения еще двух неизвестно, и ведется их розыск. Опрошено сорок девять свидетелей. Главный подозреваемый, некто Кирилл Забродин, в результате оперативно-розыскных мер задержан на третьи сутки после убийства и сейчас находится в следственном изоляторе. При аресте оказал активное сопротивление. Показаний не дает. С ним работает майор Темнов – следователь по особо важным делам. Подследственные и свидетели дали множество сведений по противоправной и преступной деятельности убитого. Опергруппа действует в соответствии
с указаниями и в тесном контакте с Прокуратурой.Капитан говорил размеренно, ровным голосом. Закончив доклад, закрыл папку с бумагами и аккуратно завязал тесемки на бантик. Посмотрел на генерала, опустив по швам свои сильные руки.
Погодаев молчал, выдерживая томительную паузу под громкое тиканье настенных часов. Все это время, он рассматривал Грошева с наигранным любопытством и удивлением, будто диковинное животное. Потом взорвался криком:
– Да ты кто такой, а?! Стоишь тут, такой важный! Действует он, в контакте с Прокуратурой! А то, что у нас уважаемых и достойных людей, представителей власти, среди бела дня убивают, как в какой-нибудь Африке, ёк вашу тать! Ему и дела нет!»
Почему в Африке и почему одиннадцать вечера – время убийства Сержантова – белый день, он и сам не понял, но уже не мог остановиться. Его прорвало. Бранные слова и совершенно необоснованные обвинения в адрес оперативников, «этих ленивых жоп, этих пинкертонов сраных, которые свой член и то не найдут! И вместо того, чтобы искать доказательства и улики преступления по уже задержанному убийце, они копают всякое дерьмо на жертву убийства» – изливались из его глотки минуты три, что соответствует одной странице машинописного текста в два интервала, прочитанного в обычной динамике. Наконец, генерал истощил свою фантазию в поиске эпитетов и замолчал, остывая и тяжело дыша.
Грошев, все это время, стоял не шелохнувшись. Он только сильно побледнел и сжал до побеления костяшек свои пудовые кулаки.
Буря стихла. Погодаев налил себе стакан воды и выпил залпом, как водку. Также быстро успокоившись, как и завелся, сказал почти спокойно и даже миролюбиво: «Ладно, капитан. Не обижайся! Я сам из оперов, и знаю что почем. Иди, работай! И занимайся делом, а не х… знает чем! Ищи доказательства убийства Забродиным. Это и так ясно, как божий день! Всё. Иди! Надеюсь, ты меня правильно понял?» Грошев опустил глаза, чтобы не выдать своей ненависти к начальнику, и подчеркнуто спокойно спросил: «Разрешите идти?» – «Иди. И помни!» – еще раз повысил голос, подпустив в него начальственного металла, генерал.
Громче, чем следовало, хлопнула, закрываясь за Грошевым, тяжелая дубовая дверь. «Ишь ты, – усмехнулся Пономарев, – с характером парень! Далеко пойдет, если не сломается».
Ему вдруг очень захотелось выйти на свежий воздух, прогуляться по цветущему бульвару, посидеть по – стариковски на лавочке, кормя с рук голубей и разглядывая играющих детей и их симпатичных мамаш. «А что, в самом деле? Пойду и прогуляюсь! Али я сам себе не хозяин?» Он решительно вышел из кабинета и направился к лестнице. Еще на втором этаже, он услышал шум перебранки и заспешил вниз, чтобы «спустить всех собак» на нарушителей спокойствия, а самому все же пойти погулять. Это желание так сильно захватило его, что генерала уже раздражали возможные препятствия.
Шум исходил от красного от напряжения вахтенного старшины и майора Синицкого – дежурного сегодня по Управлению внутренних дел, пытающегося грудью прикрыть широкий лестничный пролет от пробивающихся к нему трех растрепанных бабулек. Самая высокая из них, видимо – предводительница, была облачена в темный габардиновый пиджак, прямо-таки облицованный орденами и медалями. Регалии бряцали на ее все еще мощной груди и гипнотизировали вконец растерявшегося Синицкого.
Ты мне тут зубы не заговаривай, сынок! Я две войны прошла! Ты еще в пеленки ссался, когда я Европу от фашистов освобождала!
Да поймите, вы! Нельзя к генералу без записи! Не могу я вас пропустить!
Не можешь? А мы еще могем кое-что! Сами пройдём! Или арестуй нас всех трех!
Подпираемая сзади еще двумя, не менее решительно настроенными бабульками, ветеранша теснила к лестнице испуганного майора, а старшина бегал вокруг и не решался приступить к более решительным действиям.
Погодаев подошел на безопасное расстояние и громко вопросил:
Что за шум? Майор, доложите!
Синицкий, все еще опасливо косясь на боевых старушек, повернулся к начальству: