Катализатор
Шрифт:
Эштон задумчиво рассматривал собственные сцепленные в замок руки, сжатые до белизны суставов.
— И не ей одной, кстати, — заметил профессор, вдоволь насмотревшись на мрачное лицо подчинённого. — Ты помнишь, что у нас через месяц отчётная выставка намечается? Мэдж требует чего-нибудь особенного, а мы непростительно затянули планирование…
Скай вскинул на него удивлённый взгляд, словно не веря неожиданной перемене темы. Тиг, не замечая его замешательства, продолжал:
— Я тут набросал концепцию и приблизительный список того, что нужно включить в экспозицию…
Профессор нарочито долго искал нужную бумагу. Эштон невольно усмехнулся:
— Вот, глянь-ка.
Эштон быстро перелистал страницы, наискось пробегая взглядом по строчкам. Вопросительно посмотрел на Тига. Тот нахмурился.
— Нет, ты сосредоточься, включи голову и посмотри внимательно. Там, кстати, пара твоих подарков есть. Главные приобретения этого года, как-никак. Пора их выгулять.
Молодой историк послушно вернулся к началу и, старательно отгоняя навязчивые мысли, погрузился в чтение. На этот раз медленное и вдумчивое. Профессор не торопил. Откинулся на спинку кресла, сжав морщинистыми руками витые деревянные подлокотники.
— Ну, что скажешь? — спросил он, заметив, что подчинённый закончил чтение и теперь перескакивает взглядом с одного пункта списка на другой, словно что-то сопоставляя.
— Сложно, — ответил Эштон. — Очень сложно. Разные эпохи, разные страны… Гремучая смесь. Не боитесь, что рванёт?
— Наша задача — чтобы не рвануло.
Не отводя взгляда от бумаг, молодой историк потянулся к столу в безнадёжной попытке вслепую что-то на нём нашарить. В пальцы лёг протянутый Тигом карандаш. Через десять минут Эштон поднял взгляд от пестрящего пометками листа.
— Ну да, в принципе, возможно. А где будет выставка?
— А ты как думаешь?
— В Синем зале? В остальных слишком тесно, не развернуться.
Профессор вздохнул.
— Вот в этом-то и проблема. Мэдж не хочет давать нам Синий зал. У неё на него какие-то другие виды. Будем выбивать. Так что работы предстоит много, отлынивать некогда. В конце концов, я старый, больной человек. Вот слягу — кто будет всем этим заниматься? Лех, конечно, хороший мальчик, старательный… Но что он против Мэдж? Не продавит… Да и пытаться не будет. До сих пор не могу ему объяснить, сколько бед может наделать парочка неосторожно положенных рядом артефактов. Проще самому всё сделать. Ты мне поможешь? Я один не справлюсь.
Волшебные слова прозвучали.
Будущий главный оружейник Зимогорского музея кивнул.
Когда он выходил из кабинета, профессор неожиданно произнёс вслед:
— Жизнь не в силе, Эш. А сила не в поле. Если ты этого не поймёшь…
Он не договорил и только грустно покачал головой. Смысл и так был кристально ясен.
А на следующий день Дарен Тиг действительно слёг. И пропал сразу на месяц, до самой выставки. Заподозрить ответственного, всю жизнь отдавшего работе профессора в симуляции было сложно, но Эшу внезапная болезнь всё-таки казалась подозрительной. Впрочем, задумываться о саботаже старого оружейника не было времени. Эш рухнул в работу с головой. Чувство ответственности поддерживало силы. Тяжесть мира привычно опустилась на плечи, восстанавливая равновесие. Бездна никуда не исчезла и продолжала вытягивать энергию, но это уже не казалось фатальным. Что-то переключилось в восприятии — как будто повернули невидимую ручку, меняя фильтр,
перестраивая оптику.Тиг вернулся в музей накануне открытия выставки и свои владения инспектировал с нескрываемой тревогой. Трудовая терапия для ценного сотрудника — дело хорошее, но в данном случае — ещё и небезопасное. Эш смотрел на наставника усталыми, воспалёнными и немного шальными от бессонных ночей, но уже вполне живыми глазами. Даже позволил себе иронично-самодовольную усмешку, когда Тиг, досконально изучив систему построения выставки, впечатлённо присвистнул.
«Вы удивлены, профессор? Вы всё-таки не до конца верили, что я смогу это сделать?»
— Я рад, что ты справился, мальчик. — Старый оружейник похлопал Эша по плечу. — А теперь давай-ка домой. Выспись хорошенько. Завтра у нас очень ответственный день.
Побороть болезненную тревожность Джин оказалось гораздо сложнее. Потрясение не прошло для неё бесследно и превратило улыбчивую, ироничную, уверенную в себе колдунью в неопытную сиделку, которой выпало оберегать жизнь беспокойного пациента со сложным характером и суицидальными наклонностями.
После случая с браслетом она действительно разговаривала с ним как с душевно больным. Острая, стальная Джин пыталась быть мягкой. Давила в себе обиду и усталость, упорно обивала ватой терпения опасные режущие грани характера. Напуганная и растерянная, она винила себя в произошедшем и старалась измениться. А в серых глазах с каждым днём всё отчётливее читалась паника. Джин чувствовала: надолго её выдержки не хватит. И, что было самым мучительным, не понимала, действительно ли поступает правильно.
Пару недель Эш терпеливо сносил эту нервную заботу. На раздражение просто не было времени. К тому же, молодой оружейник надеялся, что его спокойствие и покладистость утихомирят страхи Джин. Надежды не оправдались. Тогда Эш приступил к уговорам. Колдунья слушала, кивала, не спорила. Но не верила. Казалось, она вообще больше никогда не поверит ни единому его слову.
Их отношения превратились в безумный ритуальный танец, в котором любые попытки понять друг друга неизбежно разбивались о яркие маски с нарисованными улыбками и гордо торчащими во все стороны пёстрыми перьями. Это бессмысленное, пустое кружение выводило из себя обоих.
Чьё-то терпение должно было лопнуть.
И, вернувшись домой после встречи с Тигом, Эш просто наорал на свою спасительницу. Первый и последний раз. Собственно, это вообще был единственный случай в его жизни, когда никакие другие методы воздействия не сработали.
Орал Эш долго и старательно. С чувством, с толком, с расстановкой. Доходчиво объясняя девчонке, что конкретно в её поведении его бесит. И как сильно бесит. И что именно он планирует сделать с ней и с собой, если это не прекратится.
Джин продержалась удивительно долго. Стояла перед ним, выпрямившись натянутой струной, затаив дыхание, сжав губы в тонкую белую нить. Щёки и лоб неравномерно пятнала краска. В глазах кипели слёзы обиды.
У Эша уже почти кончился запал, когда струна наконец лопнула. И Джин ударила его по лицу. Не ладонью, а маленьким острым кулачком, снизу вверх в челюсть, так сильно, что зубы щёлкнули, и в глазах на секунду потемнело. А потом колдунья разразилась горячей, игнорирующей приличия тирадой о том, куда, каким способом и насколько глубоко ему стоит поместить свои претензии. И что она сама непременно сделает с ним, если он ещё хоть раз позволит себе настолько повысить на неё голос.