Карантин
Шрифт:
— Ты прав. Можно понять людей необразованных или просто тупых, когда они покупаются на кровавые богатства, но не таких как я. Правда я на эти деньги хотел закончить разработку своего изобретения и начать производство полезных новинок, а не жарить пузо на курортном пляже…
Он не договорил, словно раскаиваясь в внезапной откровенности, но я сделал вид, что ничего не заметил, хотя зарубочку в памяти немедленно сделал, а потом вновь вывел на передний план занимавшее меня сейчас стадо баранов. Никон немного успокоился и заговорил о деле:
— Вот когда ты упомянул эти вещи, я действительно кое-что вспомнил, —
Он вновь смешался, как видно, перебирая рефлексии, решая окончательно, на которой следует задержаться. Дал бы ему в лоб, надейся, что от этого произойдёт польза. Трудно с интеллигентами, это я знал по опыту, потому сам подсказал, чтобы парень не мялся от смущения как лицемерный грешник перед входом в ад:
— Когда ты его пытал, добывая ключи к прохождению уровня.
Он кивнул и продолжал как по писанному:
— Мне показалось, что страдает он меньше, чем должен был, даже с учётом моего скудного палаческого опыта. Словно насмешка появлялась иногда во взгляде. Понимаешь Северен, мне, да и любому игроку, наверное, временами мерещилось, что происходящее вовсе невинно, такой грамотно организованный розыгрыш, очень тщательно проработанный, и всерьёз всё выглядит только для нас, игроков, а жертвы волшебным образом защищены от тисков и раскалённых углей.
— Понимаю, — сказал я мягко.
Он воодушевился и продолжал:
— Да, ты скажешь, что это глупость, желание очистить себя от скверны и будешь прав, но я почти уверен, что мне не почудилось. Был ещё один человек, смуглый как по контрасту, с выразительным лицом и глазами, словно нарисованными нарочно. Девчонки, наверное, много бы отдали, чтобы иметь такие глаза, их бы и красить не пришлось, я так подумал, когда впервые его увидел. Этот не смотрел на меня, нет, наоборот, всё время старался отводить взгляд, а ведь это тоже неестественно, ведь пытка — это страшно. Я бы, наверное…
Он задрожал, закрыл ладонями лицо и самым натуральным образом разрыдался.
Я немного посозерцал его с изумлением, поскольку никогда не видел плачущих вот так запросто мужчин, а потом сообразил, что он ведь совсем юнец, ребёнком ещё был недавно, и потрясение от тесного общения с человеческой изобретательностью, наверняка оказалось сильнее, чем хотел показать. Тихий книжный ребёнок, попавший ненароком в реальный мир.
— Ну-ну! — сказал я с фальшивым участием. — Всё уже позади.
Никон подвоха не учуял и честно постарался взять себя в руки. Я принёс ему бутылку воды, заодно и сам отхлебнул, а то в горле пересохло от всех этих разговоров.
— Прости! — пробормотал он, размазывая по лицу слёзы и сопли. — Пока там был, вроде держался, а когда оказался вне игры, понял вдруг, какой мне это давалось ценой. Ничто так дорого не стоит.
Спорить я не стал, нашёл в комоде платок в духах и кружевах, наверняка забытый кем-то из моих редких подружек и протянул ему в качестве необходимого подспорья.
— Значит, несообразности всё же наблюдались, — сказал я, не надеясь узнать ещё что-либо интересное, а так на всякий случай. Никона мои слова почему-то
зацепили, он и плакать перестал, машинально шмыгнул носом, сжал бесполезную дамскую тряпочку.— Ты полагаешь, эти двое, а может быть и другие из них, были не люди, да? Ваши?
А ведь надежда прозвучала в голосе. Придумал себе человек оправдание. Стало немного тошно, но скрывать свои чувства я научился не вчера и даже не на прошлой неделе. Вампиры, конечно, не так чувствительны к боли, как люди и умеют быстро восстанавливаться после повреждений, но они тоже живые существа, пусть и изменённые при невыясненных обстоятельствах.
— Полагаю, — сказал я.
Никон, должно быть, заподозрил, что я от происходящего в меньшем восторге, чем он сам и виновато вздохнул.
— Прости. Жестоко радоваться чужой боли, кто бы её не испытывал, но как в игре могли оказаться вампиры? Правила ведь это запрещают.
— Правила действенны только для игроков.
— А ведь и правда! — спохватился он. — Я думал, что куклы — это всегда проигравшие. Кто же добровольно пойдёт на такое дело? Или ваши слишком неуязвимы и для них такая жертва невелика?
— Ну, вампиру проще, чем человеку, — сказал я ничего не значащую банальность. Вдаваться в детали никоим образом не хотел. — Но, поверь, мы не безразличные ко всем воздействиям дохляки.
Он задумался и процесс этот несомненно помог успокоиться, потому что слёзы окончательно высохли, из голоса ушла пронзительность, сердце застучало ровнее.
— Ты хочешь разобраться в происходящем? — спросил он пытливо, но не настойчиво.
Приспосабливался понемногу. Явно пытался просчитать собственную выгоду в этом деле. Я не осуждал смертного. Заботиться о себе — нормально. Я ведь тоже не столько переживал за недоумков, рискнувших зарабатывать таким ужасным способом, сколько тревожился о равновесии нашего мира. В отличии от людей, я жил долго и хотел продолжить этот процесс в относительно стабильной вселенной. Чем не эгоизм? Другого только масштаба.
— Я попробую.
Он кивнул, словно потрясённый моей самоотверженностью, ну или глупостью, тут я не возьмусь судить наверняка, а потом сказал с довольно искренним раскаянием в голосе:
— Ты прости, если я что ненужное ляпнул. Нервы стали ни к чёрту, и, скорее всего, я просто пытаюсь отстраниться от того, что вынес на игре. Я ведь по-настоящему осознал, насколько плохо приходится участникам с другой стороны только когда увидел перспективу стать одним из них. Вампиры тоже живые, теперь я это понял. Когда ты меня облапил, чтобы покушать, я чувствовал только холод, было страшно и противно, а потом немного успокоился и сообразил, что твоё тело лишь немногим прохладнее моего, а так в нём несомненно что-то происходит, но в другом ритме, потому, наверное, люди и боятся вас.
— То есть, не потому, что мы пьём кровь?
Он улыбнулся, сразу поняв, что я шучу. Быстро на меня настроился, хотя я ведь крайне редко меняю скучное выражение моего лица на какое-нибудь другое. Интеллект в Никоновой голове явно присутствовал, следовало учитывать его в дальнейших планах. Хозяйственный по натуре я не любил, когда пропадали даром полезные вещи. Он сказал задумчиво:
— Видимо, я уже приготовился умереть. Твои клыки и намерения не слишком пугали, интерес в итоге оказался чисто академическим.