Карантин
Шрифт:
Если я рвался вернуться на станцию, так не следовало быть идиотом и уходить. Я ведь давно заподозрил, что от меня захотят избавиться. Мог остаться. Дать Гессе по черепу и постепенно день за днём объяснить ему, что способен длительное время обходиться без крови, которую они мне так с собой и не дали. Он бы мне, конечно не поверил, но регулярно получая по тыкве, рано или поздно разделил бы мою точку зрения. Я бываю весьма убедительным, когда блюду свою выгоду, да и физическое превосходство над биороботом вычислил ещё во времена совместных тренировок.
Такие дела… Ну ушёл так ушёл. Имел на то соображения.
Самым выразительным исходом наших разногласий послужила бы моя безвременная кончина
Но!
Так бы люди и рассказали нашим и «ихним» о моей великолепной самоотверженности. Замяли бы этот эпизод и дело с концом. Сами предстали перед нынешним и будущими поколениями белыми, пушистыми и отважными, а от меня бы и памяти не осталось. Пусть я гад, но люди ничем не лучше: а то я их не знал на протяжении нескольких веков!
Я не стремился ни в бездну, ни в забвение. Я хотел жить. Сегодня так же, как и вчера. А вот умирать не хотел совершенно.
Пострадав немного в великой пустоте космоса, я начал понемногу приходить в себя и мыслить практически. Для начала осторожно огляделся, попробовал ощутить все части своего тела и нашёл их на законных местах. Ничего не взорвалось и не отвалилось, хотя давление вокруг практически отсутствовало. Осторожно пошевелив пальцами, я понял, что они слушаются и только теперь обнаружил, что всё ещё сжимаю правой рукой выданную мне Гессе верёвку. Ну хоть её с собой забрал — решил с философской простотой в довесок к обычному ехидству — и этот мудак за отсутствием реквизита там с горя не повесится.
Станция плыла не так далеко, как я полагал, и, если бывший компаньон нашёл внешние камеры, он вполне мог наблюдать за мной, тоскуя и любя, либо же стремясь убедиться, что я взаправду сдох и не вернусь на борт вершить правосудие. Помня, что надлежит убедительно притворяться трупом, я тихо реял, раскинув руки и ноги, крепко удерживая душой верные нити горизонта.
Захваченный на орбитальное станции воздух так и остался в лёгких. Я не смог выдохнуть, хотя вряд ли в нём была нужда. Я собирался с силами для полёта домой и никак не мог решиться.
С одной стороны планета выглядела слишком далёкой и потому безопасной, с другой физику я всё же учил и понимал, как чудовищен окажется спуск. Сгореть болидом я не мечтал, потому никак не мог осмелиться на посадку. Мелькнула даже нелепая мысль вернуться в ракету и попробовать спускаться на ней, но я отринул её как окончательно бредовую. Если там и был механизм посадки, я им не владел.
Пока я болтался попусту в пространстве, горизонт напомнил о себе, выстрелив новые нити. Я понял, что уже начал понемногу терять орбитальную высоту и с этим ничего не поделаешь. Пришла пора прощаться с ночной мглой. Взглянув последний раз на уходящую от меня станцию, я сосредоточился на планете. Горизонт обрадованно прянул навстречу, словно постелил подо мной стенку огромного мыльного пузыря, а тут и солнце выскочило из-за кривого края планеты, брызнуло острыми лучами прямо в рожу, так что я зажмурился, словно свет мог причинить вред. Был он здесь колкий, но согревал. Я ничего не имел против.
Пожалуй, теперь Гессе простился со мной окончательно. Последняя скорбная слеза скатилась на твёрдую щёку, и человек с опустошённой душой пошёл докладывать о том, что секретная часть плана выполнена полностью, и власть на орбитальном комплексе целиком перешла в людские руки. Вопреки всему я ощутил не радость от хорошо организованного розыгрыша, а грусть потери. Успел привязаться к этому балбесу и даже пообещал себе почти клятвенно, что не стану слишком долго скрываться от проектантов,
радуя их своей мнимой кончиной.Я стиснул зубы и немного ускорил путь к планете.
Двигался легко, упруго и долго, всерьёз опасаясь не только поджариться, но и лишиться единственных на данный момент шмоток. Они могли пострадать от нагрева в атмосфере гораздо раньше, чем моя бессмертная плоть, а явиться к Чайке голым было бы недипломатично, да и смешно. Драма легко могла перетечь в фарс.
Где-то на середине моего великолепного парения сообразил, что помимо всего надо ещё и выбрать точку припланечивания. Во-первых, не плюхаться в море. Как ни мечтал я насладиться видом океанского простора, но не таким утомительным образом. Во-вторых, следовало упасть достаточно близко от места старта, но и не вплотную. Я не хотел, чтобы наблюдатели засекли мой спуск, потому долго прицеливался, болтаясь во вполне уже ощутимых воздушных потоках, мучительно напрягал интеллект, вспоминал карты и схемы новой родины. Хорошо, что у вампиров откладывалось в памяти всё мало-мальски важное из происходящего вокруг, так что я довольно точно представлял и расстояние от столицы, на котором располагалась ракетная база, ну и азимут, конечно.
Я долго-предолго преодолевал последние километры до тверди, именно тут начав по-настоящему бояться высоты, но всё же справился. Душа отчаянно съёжилась, переживая посадку, потом пустыня разверзлась как пасть, врезала по подошвам. Я неправильно рассчитал расстояние, потому опустился не аккуратно и красиво, а позорно рухнул в песок. Разность неучтённых мною сил шарахнула со всей дури по беззащитному телу, понесла покатила, а горизонт уже отпустил меня, не желая больше помогать. Нити его исчезли, и я едва не обругал их прежде, чем от души поблагодарить.
Короче говоря, всё прошло неплохо, но я рад был, что никто не наблюдал за мной со стороны, показывая пальцем и от души хохоча.
Когда мир остановился, он оказался тих и прекрасен. Над сочными прохладными песками во всём великолепии разворачивалось утро. Краски рассвета поражали вольным размахом. Я долго озирался, сидя на вспаханном мной бархане и не сразу сообразил, что можно наконец выпустить из глотки захваченный на станции воздух, смешав его с местным.
Я был дома, дышал, поражаясь великолепию этого процесса, пропускал между пальцами песок, а потом позволил себе минуту слабости и растянулся на спине, заново привыкая к ощущению тверди подо мной и надёжной хватке натуральной гравитации.
Поднявшись на ноги, чтобы вновь начать деятельное существование на родной планете, я обнаружил, что так и сжимаю правой рукой любезно предоставленную мне Гессе верёвку. Пронёс бесценный дар сквозь космос и возмущения атмосферы! Да уж. Следовало разрезать её на маленькие кусочки, красиво упаковать и пустить на сувениры. Пока на ракетной базе, а не в столице. Я подумал, что может быть, так и сделаю.
Прочая моя экипировка выглядела мало потрёпанной, хотя вряд ли могла выдержать долгий марш по пескам. Я обвязал верёвку вокруг пояса, чтобы освободить руки, заодно снял носки и закатал штанины. Сориентировавшись, уверенно пошёл вперёд.
Я бы, конечно, полетел как птица, но крыльев у меня по-прежнему не имелось, а горизонт притих и не пытался поднять в облака. Работал он как видно, только в одну сторону. Я подумал, что жаль, а потом махнул рукой. Жив остался — уже хлеб, с остальным разберусь по мере необходимости.
Шагать по пескам было довольно тяжело, но я приноровился, а вообще не роптал на свою осторожность, заставившую выбрать место посадки вдалеке от конечной цели. Я слишком долго жил в норах под поверхностью, чтобы не оценить прогулку, потому твёрдо решил получать удовольствие от всего, что попадётся на пути. Так и делал.