Канун
Шрифт:
— Ваше имя, отчество и фамилия? — спрашивает человек в ремнях.
Вынимает из портфеля лист бумаги, кладет на стол.
Троянов называет себя.
Несколько пар глаз напротив и с боков неподвижно уставились в одну.
— Чем вы объясните, гражданин, ваше поведение на улице при появлении манифестации?
— Постойте, товарищ! — прерывает Троянов.
Человек в ремнях удивленно и пристально смотрит на него.
А он тихо, но внятно:
— Я, Троянов Михаил Петрович, уроженец Петербурга, провокатор, выдавший в 19** году организацию «С. С. Т.», кроме
Потом он ясно и обстоятельно отвечает на вопросы, рассказывает, как выдал еще в царское время членов боевой организации «С. С. Т.», потом так же подробно — о предании им и расстреле белыми Драковникова.
Человек в ремнях задает вопрос:
— Что вынудило вас на ваш поступок на улице сегодня? И вот на это… признание?
Тихо, но внятно отвечает:
— Праздник.
— Объясните яснее, — снова говорит человек в ремнях.
Но ответ тот же:
— Праздник.
‹1924›
ПАЛЬТО
С Калязина, Адриана Петровича, грабители пальто сняли. Вечером, на улице. Пригрозили револьверами.
Заявил в милицию. Время шло, а злодеи не обнаруживались.
Да и как найти? Руки-ноги не оставили. Найди попробуй. Петербург не деревня.
Сначала случай этот Калязина ошеломил, но спустя день-два, когда горячка прошла, новое чувство им овладело: сознание невозможности положения.
Нельзя так!
Невозможно без пальто.
Осень, холода на носу, а тут — в рубахе.
Да и неловко, неприлично: дождь, ноябрь, у людей воротники подняты, а он — в рубахе, в светлой, в кремовой. «Майский барин» — так сказал про него мальчишка-папиросник на Невском.
Не сказал даже, а бесцеремонно вслед крикнул.
«Майский барин» — гвоздем в голове, сколько дней.
Положение безвыходное. Как достать пальто — не придумаешь. Денег не было. И ничего такого, чтобы на деньги перевести, тоже.
И без работы. Жил так, кое-чем, случайным заработком, перепискою.
Но на этот скудный и редкий заработок не только из одежды что купить, а питаться и то впроголодь. А подмоги — неоткуда. Родных или знакомых таких, чтобы выручили, — никого.
Время же осеннее, скоро и белые мухи. А затем и морозы.
Но не только холод пугал.
К нему, к морозу-то, может быть, можно и привыкнуть. Ведь ходили же юродивые, блаженные, круглый год босиком. Хотя, говорят, с обманом они: салом ноги смазывали, спиртом.
Но все-таки привыкнуть, может быть, и можно.
Главное же: один в целом городе, в столице северной (именно северной), — один, в рубашке одной!
Центр внимания! Все смотрят.
Невозможно!
Лучше голому. Голый так уж голый и есть — что с него возьмешь?
Спортсмен или проповедник культуры тела — бывают такие оригиналы, маньяки разные!
В прошлом году мальчишка один, юноша, часто Калязину на улицах попадался. В трусиках одних. Мальчишка, двадцати нет, а здоровый, мускулистый, бронзовый, что африканец какой, индеец.
Такого даже приятно видеть. Герой, природу побеждает, с холодом борется, с непогодою. Глядя на него, завидно даже.
А вот в рубашке если,
дрожит если, семенит, а коленки этак подогнулись от холода, нос синий, а рубаха прилипла к спине, примерзла, — это уж другое.Это всем — бельмо.
И недоверчивые, нехорошие при виде такого «франта» у людей возникают мысли: «Пьяница, жулик. Такой ограбит за милую душу, убьет. Встреться-ка с ним глаз на глаз в переулке глухом — что липку обдерет. Что ему, отпетому такому, бродяге-оборванцу, забубенной головушке, что ему? Ограбить, обобрать — профессия его, поди. Промышляет этим…»
Казалось, так думали эти, встречные, вслед недружелюбно, с опаскою поглядывающие…
Сначала чувства отчаяния, угнетения, потом — недовольство, злоба против людей.
Против всех, что на улицах в теплой, в настоящей по сезону одежде.
Злоба на бесчувственность людскую, на то, что человек человеку (как у писателя одного сказано) — бревно.
Да как и не быть злобе?
Разве можно, чтобы в республике свободной, в братской, так сказать, стране, где все за одного и один за всех, коллектив где, — чтобы в столице, в городе первом первой по свободе страны, не в угле каком медвежьем, где люди с волками глаз на глаз, а в самом Петербурге, и вдруг — на-те! — человек без одежды — рубаха какая же одежда? — человек в рубахе, поздней осенью и не по своей вине, а ограбленный, раздетый бесчеловечно. И рубаха-то пускай бы черная, с воротом глухим, а то с шеей открытой, кремовая, в брюки забранная, с галстучком пестреньким, и пояс резиновый с кармашком для часов.
Ведь так на даче только гуляют, купаться так ходят, а не в городе, когда снег того и гляди…
Так думал Калязин, по улицам в поисках заработка бегая, под взорами встречных, недоверчивыми и нехорошими, пробегая, злобно кляня бесчувственность, деревянность бревенчатую людскую, и часто становилось невыносимо, казалось, миг еще, и не совладает со злобою — кинется на первого встречного, за пальто уцепится, за воротник; как кладь какую из мешка, человека из пальто вытряхнет, как его тогда грабители грубо раздевали, вытряхивали из новенького демисезонного его пальто…
Свежее, пасмурнее становились дни. По утрам в комнате Калязина, если дохнуть, — парок изо рта.
Скоро утренники, а потом и снежок первый, и морозец первый. Быстро в Питере наступает зима.
Сжимается сердце калязинское от отчаяния — хоть в петлю.
Утром одним Софья Семеновна, квартирная хозяйка, вдова, спекулянтша, спросила:
— Что ж вы в рубашке так и ходите?
В жар бросило от слов этих и ответить что — не знал.
Унылое что-то, нескладное, вроде:
— Уж и не знаю, как и быть, вообще…
А хозяйка — наставительно так и строго:
— Работы ищите. Мужчина, а работы не можете найти. Без работы не оденетесь.
А сама в глаза прямо смотрит. Сверху. Высоченная. Калязин ей ниже плеча, толстая бабища, спекулянтша Софья Семеновна!
И в десятый раз бесцеремонно начинает расспрашивать, как раздели, ограбили.
И почему-то смущаясь, путаясь, рассказывает Калязин, и рассказ получается неискренний — не верит ему Софья Семеновна. И странно, он тоже не верит — по рассказу путаному, робкому самому даже поверить нельзя.