Иван Болотников
Шрифт:
Иванка ссыпал жито из мешка в лукошко, повернулся к отцу:
– Пойду сеять, батя.
Исай, глянув вслед удалявшемуся сыну, довольно крякнул, и только теперь словно заметил он Иванкины широкие, слегка покатые плечи и упругую поступь сильного, ладного, сухощавого тела, облаченного в просторную полотняную рубаху.
Иванка ступил на край загона, сунул руку в лукошко и неторопливо, размашисто бросил зерно на свежевспа-ханное поле.
«Добрый пахарь вырос, слава те осподи», – радостно думал Исай и пошел чуть левее
Мужики уже досевали поле, когда из села прискакал русокудрый наездник в нарядном кафтане. Молодец резко остановил на меже лошадь, отыскал глазами приказчика, приосанился, привстал на стременах и звонко выкрикнул:
– Князь Андрей Андреевич из Москвы едет!
Приказчик со страху рухнул на колени, а гонец из
господской дружины взмахнул нагайкой и птицей понесся назад.
Глава 5 В ЛЕСНОЙ ИЗБУШКЕ
Тимоха перекрестился и потянулся было за самопалом, но сидевший рядом холоп дернул его за
руку.
– Чумной ты, Тимоха. Это же и впрямь девка.
Василиса, увидев пришельцев, застыла на месте, смутилась. Мамон вышел из-за стола, подпер бока руками и во все глаза уставился на нее – рослую, гибкую, с высокой грудью, пышноволосую.
«Век живу, но такой красы не видел», – пронеслось в захмелевшей голове.
– Ты уж прости нас грешных, милая. Сдуру холоп по тебе пальнул, за ведьму тебя принял, – участливо вымолвил Мамон.
Василиса повернулась к бортнику:
– Там человек хворый, батюшка Матвей Семеныч, у крыльца лежит.
Бортник и княжьи люди вышли из избушки. Бродягу подняли, втащили в избу и положили на лавку-лежанку, покрытую медвежьей шкурой.
Мамон, подозрительно поглядывая на незнакомого мужика, спросил:
– Отколь такой сыскался?
– В лесу подобрала. Накормить бы его, дедушка, – промолвила Василиса и ушла в горенку.
Мамон проводил девку масленым взором и, на время забыв о старухе, у которой только что выпытывал о беглом люде, приступил с расспросами к бортнику:
– У тебя ведь, старик, не было девахи. Где раздобыл, кто такая? Из каких земель заявилась?
– Сироту пожалел. Без отца, без матери, – уклончиво отвечал Матвей.
– Да ты толком сказывай.
– Скиталась по Руси с отцом, матерью. Доброго боярина да десятину землицы хлебородной старики искали. Да где уж там… Так по весне и примерли с голоду да мору, а девка одинешенька осталась. Нашлись добрые люди и ко мне привели. Нам со старухой подспорье нужно, немощь берет.
– Кто господин ее был?
– Сказывала, ярославского дворянина. Поместье его обнищало, запустело. Мужиков и холопов на волю господин отпустил. Вот и скитались. А эту – Василисой кличут.
– Поди, беглянку укрываешь, старик? – недоверчиво проворчал пятидесятник.
– Упаси бог, Мамон Ерофеич. Сиротку пригрел.
–
Так ли твой дед речет, девонька? – выкрикнул Мамон.Василиса вышла из горенки в червленном убрусе, слегка поклонилась пятидесятнику.
– Доподлинно так, батюшка.
Покуда Мамон вел разговоры с бортником, Матрена занялась бродягой: поила целебной настойкой из диких лесных и болотных трав, тихо бормотала заклинания.
– А ну погодь, старуха. Мужику не тем силы крепить надо. Ha-ко, родимый, – вмешался Матвей и, приподняв бродягу, подал ему полный ковш бражного меду.
Пахом трясущимися руками принял ковш и долго пил, обливая рыжую бороду теплой тягучей медовухой. Пришел в себя, свесил с лавки ноги, окинул мутным взглядом избу, людей и хрипло выдавил:
– Топерь хоть бы корочку, Христа ради. В брюхе урчит, отощал, хрещеные.
– Поешь, поешь, батюшка. Эк тебя скрючило, лица нет, – тормошилась Матрена, подвигая бродяге краюху хлеба и горшок щей.
Пахом ел жадно, торопливо. Восковое лицо его, иссеченное шрамами, заметно ожило, заиграло слабым румянцем. Закончив трапезу, бродяга облизал широкую деревянную ложку, щепотью сгреб крошки со стола, бросил в рот, перекрестился, поднялся на ноги, ступил на середину избы, земно поклонился.
– Вовек не забуду, православные. От смерти отвели.
– Ну что ты, что ты, осподь с тобой. Чать, не в церкви поклоны бить. Приляг на лавку да вздремни, всю хворь и снимет, – проговорил Матвей.
Все это время Мамон почему-то молчал и пристально вглядывался в новопришельца, морщил лоб, скреб пятерней бороду, силясь что-то припомнить. Наконец он подошел к лавке, на которой растянулся бродяга, и спросил:
– Далеко ли путь держишь, борода?
Пахом, услышав голос Мамона, приподнял голову, насторожился. Однако тотчас смежил веки и молвил спокойно:
– Путь мой был долгий, а сказывать мочи нет. Прости, человече, сосну я.
Мамон осерчал было и хотел прикрикнуть на бродягу, но тут вступился за незнакомца Матвей:
– Слабый он, Мамон Ерофеич. Лихоманка его скрутила. Велик ли с хворого спрос.
Мамон что-то буркнул и вышел из избы во двор. За ним подались и холопы – сытые, разомлевшие.
В горнице бортник отругал Матрену:
– Языком чесать горазда, старая. Ни беглые, ни разбойные люди здесь не хаживают.
– Так вот и я енто же, батюшка, – отвечала старуха. Матвей глянул на бродягу. Тот лежал с закрытыми глазами, весь взмокший, с прилипшими ко лбу кольцами волос.
– Енто отварец мой пользительный наружу выходит. К утру полегчает, а там баньку истоплю, березовым духом окину – тогда совсем на ноги встанет, – ворковала старуха.
В избу вошел Тимоха.
– Дай бадейки коней напоить, отец, да укажи, где водицы брать.
Бортник взял бадью и повел холопа к черному приземистому срубу, стоявшему неподалеку от избы.