Чтение онлайн

Помолившись, Пахом поднялся и неторопливо зашагал вдоль улицы, останавливаясь возле каждой избы и жадно выспрашивая у Иванки о крестьянах.

Возле церковной ограды прохожий сказал:

– Я покуда на отцову могилку наведаюсь. Двадцать годков батюшка меня в земле ждал.

– Изба наша вторая от взгорья, – пояснил Иванка.

Во дворе он распряг лошадь, накрыл ее попоной и

повел к озеру.

Допоздна горела лучина в избе Болотниковых. Исай хоть и устал на ниве, но был рад встрече. Когда-то с Пахо-мом были они закадычными друзьями, делились

горем и радостью, вместе пахали пашню, сеяли и убирали хлеб на своих пяти десятинах.

Пахом долго рассказывал о своем житье-бытье: татарском полоне, удалых походах и битвах, о скитаниях по Руси.

– А вот теперь на родной земле. Избы нет, старики мои померли. Дозволь, Исай, на ночлег остаться.

Болотников глянул на Прасковыо, на сына и порешил:

– Жить у меня будешь, Пахом. В тесноте, да не в обиде. Прокормимся.

Князь сидел в кресле в атласном зипуне нараспашку поверх кумачовой рубахи. Перед ним – Калистрат с толстой книжицей, оболоченной бархатом с медными застежками. Приказчик, водя узким худым пальцем по витиеватым строчкам, доносил князю:

«…серебреник Евсейка Колпак задолжал по кабальной записи девять рублев, семь алтын да четыре деньги 25 , Семейка Назарьев – восемь рублев да три деньги, старожилец Исайка Болотников – шесть рублев, девять алтын да пять денег…»

Читал Калистрат долго, чуть нараспев, дрыгая реденькой козлиной бородкой.

– Беглых мужиков много ли, Егорыч?

– Винюсь, батюшка, не усмотрел. Пятеро сошли, а куда – неведомо.

– Какова земля за ними?

– Пятнадцать десятин, батюшка князь. Запустела топерь землица.

– А бобылей безлошадных?

– Десять дворов нынче бобыльских. За ними двадцать шесть десятин лежат впусте. Не пашут, не сеют, окаянные. Один разор от них, батюшка.

– А теперь скажи мне, Егорыч, сколько всего мужичков мне задолжали да велика ли земля за ними?

– Покумекать мне, батюшка, надо. Невмоготу сразу счесть, – замешкался и разом взмок приказчик.

– Вижу, не велик ты грамотей.

Приказчик шевелил губами, бормотал про себя, загибая пальцы, потом изрек:

– Пять десятков с шестью, батюшка Андрей Андреевич, а землицы за ними почитай двести десятин.

– «Почитай, почитай», – передразнил приказчика князь. – Мне до вершка знать надобно.

Однако лицо князя заметно повеселело. Он крутнул ус, придвинулся к столу и взялся за перо гусиное. Исписал белый лист цифирью и откинулся в кресло довольный.

– Тысячу пятьсот четей хлеба, Егорыч. Да ежели за море!

– Чево, батюшка? Невдомек мне.

– После Юрьева дня поймешь.

– Недоимки сейчас прикажешь взимать, батюшка князь?

– Зачем же, Егорыч. Пусть мужички вначале свои десятины засеют. А я обожду, окажу им свою княжью милость. Землю беглых и бобылей, кои не пашут, на себя забираю. Пошто ниве пустовать. Прикажи мужикам засеять на меня те загоны.

– Все сполню, батюшка Андрей Андреич. Да токмо жита где взять?

– Потряси мужичков.

– Не у всех

селян жито сыщется, возропщут людишки.

– А ты по-иному спытай. Многие недовольствуют, что землей их князь обижает. Так вот и кинь среди них клич – кому земли своей не хватает. Кто из крестьян затребует – у тех и жито. Вот так-то, Егорыч.

– И то верно, батюшка князь, – высказал Калистрат и замялся у двери. – В хоромы мужика одного доставили, кажись, старик беглый. До твоей милости просится, чевой-то донести хочет.

– Впусти, Егорыч.

Приказчик удалился, а в княжью палату просунул черную бороду Мамон.

– Дозволь, государь мой, челом тебе бить.

Князь кивнул, пытливо глянул на своего пятидесятника, оставленного в вотчине для присмотра за крестьянами и охраны хором.

– Доброго здравия тебе, князь Андрей Андреич. Пошли господи тебе…

– Благословлять меня отец Лаврентий придет, а ты лучше о вотчине поведай, – строго оборвал дружинника князь и добавил. – Мужики в деревеньках пашню бросают, многие в бегах шатаются. В Подушкине, слышал, старосту побили. А ты здесь пошто сидишь с малой дружиной? Завтра холопей своих на сев погоню, вот и тебе там быть впору.

Мамон виновато склонил голову, мял шапку в руках, черные глазищи упер в стену.

– Прости, князь, не устерег. Ночами возле деревенек и погостов дозоры ставил. Ан нет – из Богородского в бегах пятеро, из Василькова трое, из Лопатина…

– Всего много ли сошло по вотчине? – снова прервал понурую Мамонову речь князь.

– Два десятка, князь, – кашлянув в бороду, удрученно выдавил пятидесятник.

– Вот тебе и сев! – Телятевский грохнул кулаком по столу. Лицо его помрачнело, глаза наполнились гневом. – Тебя на сохе пахать заставлю за всех беглых. Не в меру грузен стал, ишь какое брюхо наел. Бездельничать привык да с девками блудить. До мужиков ли тебе, чертов кобель!

Голос Телятевского загремел по хоромам. В сенях испуганно застыли холопы. В палату просунул было голову приказчик, но тотчас тихонько прикрыл дверь.

Ведал Мамон, что князь страшен в гневе, чего доброго самолично кнутом отстегает и с дружины прогонит; поспешил господина заверить:

– Мыслю, далеко не ушли мужики. Слух идет – по лесам шастают. Снаряжу дружину и выловлю всех до единого.

– А по сей день что делал?

Мамон еще ниже склонил голову.

Князь заходил по палате. Бежит смерд, по Руси разбредается. Сколь пудов хлеба потеряно!.. Уж не Шубника ли сюда рука протянулась?

– Людишек Василия Шуйского в вотчине не было?

– Не заезжали, князь, – ответил Мамон.

Однако сказал неправду. Доподлинно знал пятидесятник, что из трех деревенек переманили к себе семерых крестьян люди князя Шуйского, но сказать правду боялся. Уж чего-чего, а этого Телятевский ему не простит. Шибко Андрей Андреевич на Шуйского серчает.

– Ну, гляди у меня, пятидесятник. Собирай дружину – ив лес. Без мужиков вернешься – в холопы пойдешь. Вот тебе мой сказ, – холодно произнес Телятевский и звякнул колокольцем.