Иван Болотников
Шрифт:
– Экое безлюдье, – хмыкнул возница. – Куда народ подевался? Бывало, тут с мужиками торговались. Реки-то у них нет, леща брали.
Обозники распрягли лошадей и пошли по избам. Но всюду было пусто, лишь у церквушки увидели дряхлого старика в ветхом рубище. Тот стоял пред вратами на коленях и о чем-то тихо молился.
– Здорово жили, отец, – прервал его молитву Егор.
Старик подслеповато, подставив сухую ладошку к седеньким бровям, глянул на мужика.
– Здорово, родимый… Подыми-ка меня, мочи нет.
Мужики подхватили деда за руки, подняли.
– Не держат
– Пожил бы, отец. Успеешь к богу-то, – молвил большак.
– Не, родимые, на покой пора.
– А где ж народ, отец?
– Сошли. Кто в леса, а кто в земли окрайные. От Микиты Пупка сошли, озоровал осударь наш, шибко озоровал. От бессытицы и сбёгли.
Старик закашлялся, изо рта его пошла сукровица. Мужики внесли деда в ближнюю избу, положили на лавку. Когда тот отдышался, Васюта протянул ему ломоть хлеба.
– Пожуй, отец.
Старик вяло отмахнулся.
– Не, сынок. Нутро не принимает.
– Плох дед. Знать и впрямь помрет, – перекрестился большак и повелел скликать мужиков.
Растопили печь, сварили уху. Ели споро: рано подыматься.
– Дни погожие, как бы тухлец не завелся, – степенно ронял за ухой Егор. – Тогда хлебнешь горя. На царевом дворе за таку рыбу не пожалуют. Либо кнутом попотчуют, либо в темницу сволокут. При государе Иване Васильевиче знакомца моего, из Ростова, на дыбе растянули. Доставил на Кормовой двор десять чанов, а один подыс-портился. Царев повар съел рыбину да и слег – животом занедужил. Может, чем и другим объелся, но указал на большака. Схватили – и на дыбу, пытать зачали. Пошто-де, государя умыслил извести? Не кинул ли в бочку зелья отравного? Так и загубили человека.
– Проклятое наше дело, – угрюмо проронил один из возниц.
– Худое, братцы, – поддакнул Егор. – Я с теми подводами тоже ходил. Впервой на Москву послали. Приехал в Белокаменну – рот разинул. Кремль, терема, соборы. Сроду такой красы не видел. А вспять из царева града ехал – кровушкой исходил, пластом на телеге лежал. Едва ноги не протянул. И не один я. Всех батогами пожаловали. Вот так-то, ребята!
Поднялись на зорьке. Васюта тронул старика за плечо, но тот не шелохнулся. Прислонился ухом к груди, она была холодной и безжизненной. Широко перекрестился.
/
– Преставился наш дед. Надо могилу рыть.
– Батюшку бы сюды. Грешно без отходной, – молвил Егор.
Мужик из Угодич кивнул на Васюту.
– В попы его отрядили. За благословением к патриарху едет.
– Вона как, – протянул Егор. – Так проводи упокой-ника, христов человек.
– Не доводилось мне. Канон у белогостицких монахов постиг, но сам не погребал, да и нельзя без духовного сана, – растерялся Васюта.
– Ничего, перед богом зачтется. Ты тут молись, а мы домовину пойдем ладить.
Мужики вышли из избы, и Васюта остался один с покойником. Боязни не было, но молитвы почему-то вдруг забылись, и не сразу он припомнил нужный канон, где просил у господа простить земные грехи раба божия Ипатия и упокоить его в вечных обителях со святыми.
Похоронив
старца, тронулись дальше. И вновь обступили дремучие леса; однако до Переяславля ехали спокойно – ни с одной разбойной ватагой не встретились – и все же в верстах тридцати от Москвы пришлось взяться за топоры.Налетели скоморохи – хмельные, шумные, дерзкие; обступили обоз, оглушили бубнами, рожками и волынками. Вожак, рыжекудрый детина, вспрыгнул на переднюю подводу.
– Что везем, бородачи? Кажи товар красный, наряжай люд сермяжный!
– Людишки мы малые, шли бы себе, – зажав в руке топор, хмуро бросил большак.
Детина шмякнул дубиной по чану.
– Зелено винцо, ребятушки! Гулять будем!
– Не тронь. Рыбу везем.
– Ай, врешь. Глянем, ребятушки!
Вышиб днище, запустил пятерню в чан и тотчас отдернул руку.
– Винцо ли, Сергуня?
– Стрекава 151 , веселые. Ой, жалит! Кинь рукавицу.
Хохотнул, выбросил стрекаву наземь, швырнул ватаге
рыбину.
– Не соврал, борода. Худой товар, ребятушки. Оброк везете?
– Оброк, паря. Не вели рушить, батогами запорют. Тяглецы мы царевы.
– Так бы и сказывал, – улыбнулся Сергуня. – Мы-то думали, купчишки прут. Езжай с богом, подневольных не трогаем. В путь, веселые!
Ватага быстро снялась, будто ее и не было, а большак поднял с земли выбитое днище, заворчал незлобливо:
– Вот народ. Шастают по дорогам, прокудники.
Укрыл чан и вновь повел обоз вдоль глухого, дремучего бора.
К Сретенским воротам Скородома 1подъехали в полдень. С высокой, в два копья, башни на обозников, позевывая, глянул караульный стрелец в красном кафтане.
– Что за люд?
– С Ростова, служилый. Оброк па царев двор везем. Отворяй! – крикнул большак.
– Чего шумишь? Экой торопыга. Десятника нету, а без него впущать не велено. Жди.
Большак зло крутнул головой и потянулся за пазуху. Заворчал: – Лихоимцы. Кой раз езжу и все деньгу вымогают. Ну, Москва-матушка…
Васюта распрощался с обозниками на Никольской улице Китай-города.
– Спасибо за сопутье, мужики. Дай вам бог удачи. Может, когда и свидимся.
– И ты, смотри, не плошай, – хлопнул его по плечу большак. – Будешь у владыки, помолись за пас. Авось и упремудрит господь на путь добрый.
Мужики поехали к Красной площади, а Васюта неторопливо зашагал по Никольской. Улица шумная, нарядная. Васюта загляделся было на высокие боярские терема с узорными башнями и шатровыми навесами, но тотчас его сильно двинули в бок.
– Посторони, раззява!
Мимо проскочил чернявый коробейник в кумачовой рубахе. Васюта погрозил вслед кулаком, но тут его цепко ухватили за полу кафтана и потянули к лавке. Торговый сиделец в суконном кафтане сунул в руки бараньи сапоги.
– Бери, парень. Задарма отдам.
Васюта замотал головой и хотел было ступить в толпу, но сиделец держал крепко, не выпускал.
– Нешто по Москве в лаптях ходят? И всего-то восемь алтын.
Васюта глянул на свои чуни из пеньковых очесов и махнул рукой.