Чтение онлайн

— Посланник, мы вас наконец дождались. Ваш народ приветствует вас. Что нам все владыки, когда вы с нами? Что бы ни случилось, помните: мы ваш народ, мы вас любим, мы ждем от вас помощи и защиты, потому что никто, кроме вас, за нас не заступится.

Зал взорвался. В соплях и слезах все орали, обнимались, не двигаясь, впрочем, с места. Понимали — ты орать-то ори, но ведь из Вышних все-таки. Приличие знать нужно, мы ведь не какая-нибудь деревенщина.

Алекс молчал, чуть улыбаясь; незнакомые, колоссальной силы чувства переполняли его. Надо было что-то сказать. Он под-нал руку, наступила мертвая тишина. Нарочито

негромко, но так, чтобы было слышно в каждом уголке, сказал:

— Я тебя люблю, мой народ. Я буду тебе добрым правителем, — он неожиданно сильно заволновался, — я обещаю: сделаю все, что в моих силах, чтобы вам жилось если не хорошо, то хоть полегче.

Ну-ка спросите любого старика: кто из правителей Астура с людьми так разговаривал? Весь кабак в один голос заорал:

— Наш бог, наш император, никого другого не хотим. Живи, живи, живи!

Алекс отер лицо: впечатление было чересчур сильным, разрывало душу. Еще немного — и он не выдержит: полезет обниматься с этими необыкновенно славными ребятами. Нет-нет, этого нельзя допустить, он властелин и не имеет права на такие чувства.

Глубоко вздохнул, жестом приказал солдату вывернуть поясную сумку, горка золотых монет рассыпалась по темному дереву столешницы. Отчетливо сказал хозяину:

— Угости всех на славу.

Пошел к выходу — в добре, в восторге, окруженный немыслимой концентрированной любовью.

Последний из солдат, уходя, жестко взглянул на Баргуса:

— Ты слышал, хромоногий? И упаси тебя Кумат зажилить хоть грош — разнесем твою корчму вдребезги!

Солдатам такие щедрые подачки не перепадали, они злились.

Алекс точно рассчитал свой шаг с кабаком — наутро весь город гудел. В глинобитных домишках окраин, тонущих по утреннему делу в клубах кизячного дыма, в лавчонках и харчевнях, на плантациях винной ягоды перемалывалось одно: Посланник, кабак, Посланник, народ, «Утешение», император, спаситель.

Каждый вчерашний посетитель «Утешения» сделался на короткое время важной персоной, которую охочие до новостей рвали на части. Из чего персоны извлекали немалую для себя выгоду.

Баргуса и Крючка Пиха вытащили из постелей и заставили рассказывать об этом небывалом и невероятном.

Баргус тоже взял свое: встал на пороге кабака и пригрозил, что не пустит ни одного, кто не купит вина, пива или хоть, на худой конец, супа из потрохов. Дело моментально пошло в гору; рабы, пыхтя, уже второй раз вкатывали в «Утешение» огромную бочку пива.

* * *

— Корсу, завтра с утра отправляемся смотреть плавильни.

— Ох, Посланник, мыслимое ли это дело для государя — ходить в плавильни?

— Ничего, ничего, я еще не государь, коронация через неделю.

— Ты — государь уже даже для господ наместников, — Корсу поежился, вспомнив сцену в Государственном совете, — что уж о простолюдинах говорить. И почему завтра, ведь надо все к твоему приходу приготовить. Там ведь такое место, похуже, чем в каменоломнях. — Корсу опять поежился, вспомнив, насколько близки были эти каменоломни.

— Упаси тебя Кумат что-либо готовить. Ступай, распорядись.

* * *

У

высокой стены, сложенной из дикого камня, под навесом валялись двое стражников, вконец разомлевших от жары. Один из них поднял голову, прислушался, потом вскочил:

— Копыта стучат, живо по местам.

Дал пинка рабу, дрыхнувшему у дверей караулки, зарычал:

— Отворяй, быстро!

Через минуту оба стража вытянулись у ворот, салютуя копьями мчавшейся кавалькаде — рабочей колеснице императора и двум десяткам всадников из дворцовой стражи.

Раб закрыл ворота. Младший охранник, белый как мел, тихонько сказал:

— Ну и слух у тебя, брат. Только благодаря тебе спаслись. И что тут императору понадобилось?

Не менее бледный напарник пробурчал:

— Это сам Посланник, Гес его припер. Теперь держи ухо востро, назад будут ехать.

Вытянул древком копья заклевавшего носом раба:

— Не смей спать, ленивая скотина!

Раскаленный воздух дрожал над плавильнями. В облаках дыма терялись очертания низких глинобитных построек, конических печей, навесов. Ревел воздух, нагнетаемый в топки мехами, ревели измученные хети, приводившие эти меха в движение, тяжко ухал механический молот, перекрикивались рабы и подмастерья.

Алекс с острым любопытством оглядывался вокруг, это вам не собрание наместников, это индустриальное сердце Астура. Посмотрим, на что местные ребята способны.

Посеревший от страха начальник плавилен стоял перед Несущим Бремя. Корсу, надсаживаясь, прокричал:

— Старшего мастера сюда, немедленно.

Алекс предупреждающе поднял руку:

— Не нужно, Корсу. Пойдем, сами поглядим, чем он занимается.

Главбух, как его окрестил Алекс, с огорчением покачал головой: не императорское, дескать, дело, но перечить не стал.

Не нужно тут было ничего готовить, везде были чистота и порядок. Длинные поленницы аккуратно уложены под навесами на отшибе — упаси Кумат, загорятся. Модельщики резали из звенящего твердого дерева таран для галеры. Мелкие формы — фрагменты фигурных решеток, звериные лапы для столов, дивной работы маскароны — аккуратно разложены на полках.

В кузнечном дворике Алекс внимательно осмотрел механический молот. С десяток хети уныло бегали по кругу, таща за постромки спицы огромного кабестана. Усилие через остроумную систему шлицевых колес передавалось на храповик рычажного молота. Двое кузнецов плющили раскаленную заготовку, поворачивая ее длинными клещами под бойком могучей кувалды, однообразно грохавшей по наковальне. Двигались проворно и слаженно. Мускулистые тела, защищенные прожженными кожаными фартуками, блестят от пота, мокрые волосы стянуты ремешками.

У плавильной печи четверо здоровенных рабов, мерно раскачивая огромный лом, выбивали глиняную втулку. Ослепительная струя расплавленной бронзы хлынула в желоб и потекла, краснея, в изложницы. Над ней с треском лопались зеленые звезды, клубился ядовитый, с резким запахом, дым. Мастер, в длинном кожаном балахоне, близко подошел к формам, вглядываясь в металл сквозь закопченный кусочек слюды.

Старший мастер Вартус, по прозвищу Драчливый, нашелся у остывшей печи, где он с усердием охаживал короткой дубинкой нерадивого подмастерья: на отливке галерного тарана обнаружилась большая раковина.