Ищейки: Часть первая
Шрифт:
Лошадка наемной повозки неторопливо трюхала, опустив голову, а человек нервно оглядывал окрестности. Из-за погоды дорога, обычно светлая и солнечная, выглядела пугающе мрачной. Высокие, словно упирающиеся в набрякшее небо, стволы алмейриских кипарисов, казалось, все теснее и теснее обступают узкую колею. Человек почувствовал, как в его душу заползает страх. Он вдруг понял, что находится один, ночью, в лесу за пределами города и причина, по которой ему приходится тут быть, далека от законопослушной.
Но гнев и жадность пересиливали.
Огонек маленькой хижины показался, как всегда, неожиданно, словно сам зажегся в ожидании гостя, вот только облегчения не принес. Человек подъехал к покосившейся
Он прошел по тропинке к двери, увязая ногами в раскисшей земле, и постучал условным стуком. Раз. Потом два раза. Еще раз. Дверь отворилась, стоило затихнуть последнему удару.
Стоящий с той стороны порога человек, темный силуэт на фоне лампы, посторонился, молча приглашая войти. Длинные рукава его одеяния колыхнулись, как крылья готовящегося взлететь ворона. Гость, чуть помедлив, шагнул внутрь. Промокший плащ тоже делал его похожим на птицу, на гигантскую скукожившуюся сову. Дверь закрылась, оставляя снаружи тихий шум дождя.
Стоящая у ограды лошадка терпеливо ждала, когда тот, кто потащил ее в такую погоду прочь из города, выйдет из этого странного, покосившегося строения. А когда небо над лесом стало светлеть, а дождь — утихать, она неторопливо развернулась и побрела прочь, волоча за собой пустую коляску. Она умела не только ждать, но и возвращаться обратно в теплую конюшню. Самостоятельно, не дожидаясь, пока арендовавший ее человек вернется.
Глава 2. Старые связи
Ранним утром, следуя намеченному плану, Йон вытащил из-под кровати плетеный чемодан, из которого извлек сложенную вчетверо форму. Задумчиво разложил ее на кровати и, чуть помедлив, погладил рукой серую потертую ткань, восстанавливая в памяти забытые ощущения. Без знаков различия она ничем не отличалась от той, что носили служащие магистратов.
Ровно час спустя в дверь павильона у озера входил немолодой, подтянутый дознаватель, в холодных светлых глазах которого застыла угрюмая решимость всех построить и всем выдать, причем сполна. При виде него военные, охранявшие дом, вытянулись и склонили головы в молчаливом приветствии. Правильно, молодцы, ребята, небось важного человека сам магистрат прислал, надо быть почтительными.
Йон усмехнулся, задвигая перегородку и оставаясь один на один с произошедшим в доме. Все же, пусть и восемь лет прошло, а хватки и привычек он не утратил. И чего эти придурки тут торчат? Хотя, что это он, имело же место покушение на сына магистрата — то есть государственное преступление военной подсудности. Только вот опыта у этой подсудности...
Он остановился посреди разгромленной гостиной, оглядывая ее. Несомненно, помещение при жизни хозяина было уютное и жутко дорогое, вон, одни лаковые картинки стоят, небось, как пять столичных кварталов вместе с жильцами. Однако, обстоятельства смерти существенно все изгадили. Кровь залила золотистую бумагу и глянцевый лак, намертво впиталась в ковры. Мебель, низкая, в стиле Второй династии, была разбросана по всей комнате и переломана, словно тут метались два внезапно взбесившихся зверя. Маленький столик для приема гостей раздавлен в щепки. Часть крови на полу тянулась широкими мазками, будто бы размазанная гигантской кистью. И все это обозревал из инкрустированной эмалью рамки портрет покойника, брезгливо поджав губы. Аккуратный лакированный комодик, приставленный к комодику в качестве ансамбля домашний алтарь, на котором портрет и стоял, в ходе боя за жизнь не пострадали.
— И
что же тут было, а? — спросил вслух Йон, обращаясь к портрету. — Придурок, ты меня слышишь, э?Портрет, естественно, не ответил, и Рейке не оставалось ничего, как самому попытаться понять, чем же нарисована эта картина.
Кровь. Разбитая мебель. Синяки на лице и груди убитого, и три пореза на теле, нанесенные умелой рукой кота. И столько крови вокруг. Не вяжется.
Давным-давно Йону доводилось видеть, как работают севрасские наемники. Чисто. Тень, возникшая из ниоткуда, исчезала в никуда, оставляя после себя труп, и все. Поймать эту тень было невозможно, потому что только самый яркий свет способен отделить ее от порождающей тени ночи. А времени на такой свет у потенциальных жертв не было никогда. В этом ценность севрасцев. Прирожденные мастера ножа, что тут еще скажешь.
И, вдруг, политый кровью бардак. Что случилось? Покойник сопротивлялся? Смешно. Сопротивлялся он, как же! Нельзя сопротивляться тому, чего не видишь. Но у тула морда в свежих синяках, а, значит, убили его не сразу.
Йон покружил по комнате, внимательно глядя под ноги. Разбитый столик, среди щепок и лакированных обломков, вперемешку, фарфоровые осколки, размазанная еда, цветы. Пришлось встать на колени, чтобы поближе разглядеть это месиво. Крошки печенья и цветочный мед. Красное вино разлилось и впиталось в шелк, запах специй до сих пор силен. Стол был накрыт для свидания с женщиной, на деловые встречи с партнерами такое не подают. Йон развернулся к столику спиной, сел, скрестив ноги. Он был готов целых сто лян поставить, что отсюда все и началось. Отсюда, от лакированного столика со сладостями, окруженного десятками мягких подушек.
У Ойзо-младшего разбито лицо. Один удар пришелся справа, в губы, второй в левую скулу. И синяки по груди, мелкие, но частые.
— Ах, ты ж скотина! — сообщил портрету Йон, когда сообразил, чем конкретно занимался накануне гибели магистратов сынок. Он часто видел такие повреждения в далекой другой жизни, когда доводилось брать насильников. Так бьет, сопротивляясь, жертва, прижатая к земле тяжелым мужским телом. — Кастрировать тебя было мало, сучье ты вымя!
Ну что же, на Небесном суде его уже отпесочили как следует. И быть в следующей жизни сыну аристократа, в лучшем случае, безногим калекой. Боги за такие делишки мало не дают!
Сыщик встал и огляделся. Все верно. Жертва сопротивлялась. Вот почему так легла кровь. Перед смертью Ойзо бегал по комнате, то ли спасаясь, то ли пытаясь догнать убийцу. Последнее, конечно, маловероятно.
Интересно, кто она, эта несчастная? Вряд ли из общества, иначе шум бы уже подняли, да и где приличная девушка сможет связаться с севрасцем? А, значит, точно должен был ходить этот мальчик из хорошей семьи по борделям...
Насвистывая под нос, Йон завершил круг почета по комнате и остановился у нетронутого дракой угла. Алтарь венчала статуэтка Повелителя Быков, типичный выбор покровителя для мальчиков из чиновничьих семей, которым от мысли о служении посвященных делается мокро в штанах. Причем даже здесь поклонение хромало, вон и портретик стоит над статуэткой. Нехорошо.
Быстрыми, привычными движениями Йон распотрошил комод, выдвигая ящички. Сунул в нагрудный карман перевязанную розовой лентой пачку надушенных писем, в другой — стянутую простой бечевкой пачку счетов. Поковырял пальцем в фарфоровой баночке с духами. Запах был приятный и жить не мешал, стоят такие как три месячных дохода малолетнего дока. Подумав, он сунул баночку в тот же карман, что и счета.
Еще раз окинул взглядом композицию на алтаре и вдруг заметил, что в жертвенной чаше, из-под уложенных пирамидкой яблок, торчит голубой шелковый лоскут. Пришлось, предварительно извинившись, вытащить его наружу.