Инквизитор
Шрифт:
Ее брата я почти не вижу, а вот Володя стоит рядом с ней, и почему то держит ее за руку. Странно, они же вообще при жизни не были знакомы. Значит, мои видения начали жить своей жизнью, а это не есть хорошо. Но пусть живут, женятся, трахаются, пусть хоть поубивают друг друга, оживут и снова поубивают. Пусть только молчат, как и раньше молчали. Меня это устраивает.
Ангела продолжает упорно притворяться потерявшей сознание, и я пользуюсь этим, по отчески гладя ее голову, и, к моему глубокому сожалению, только голову. Я сейчас в образе, сейчас я тот, кого называют добрым следователем. Только вот процедура
Мы могли бы форсировать события и выдавить из нее нужные сведения в первый же час. Но это не тот случай. Любой дознаватель ордена знает, что прямая грубая пытка максимально эффективна именно в том случае, если есть возможность тут же проверить правдивость показаний. Например, куда перепрятаны найденные артефакты или где зарыто тело убитого брата Ордена.
Когда кто-то говорит, что перенес Дознание брат Домиция, ничего не сказав, - не верьте ему. Он или врет, или его спрашивали не о том, что он скрывал. Любой начинает говорить на третьи сутки...или умирает, но это было на моей памяти лишь один раз, и не по вине брата. Просто тогда у негодяя не выдержало сердце, и он смог ловким образом избежать удавки.
Но вся беда в том, что слова Ангелы мы сможем проверить лишь один раз, и от ее искренности будет зависеть жизнь нашего брата, а возможно и не одного.
В следующий раз я вижу Ангелу дня через два. Все как и при первом нашем знакомстве: сначала язычок Зита, а потом водные процедуры...и я, зачитывающий ей вопросы.
Ангела уже не молчит, - она начинает ругаться, умолять, просить. И это хорошо, значит, скоро она начнет врать, и главное тут уловить границу, сработав на упреждение.
Даю Савусу знак к прекращению дознания, и двое моих помощников уходят.
А мой ангелочек снова на столе, привязанный и обнаженный, но уже в сознании.
Укрываю ее шерстяным одеялом, подкладываю под голову свой плащ, сложенный в несколько раз, - и все по-отечески, с заботой и кряхтением, затем ухожу в свой угол.... и начинаю писать.
Спустя примерно минут 10-15 чувствую на себе ее взгляд. Удивленный? Нет, скорее заинтригованный.
Пора! Начинаю говорить, делая между фразами паузу примерно в минуту.
– Допрос должен идти еще два часа. У тебя есть время поспать.
Она молчит.
– Завтра я передаю тебя в руки отца Янека, ты его знаешь.
Она молчит.
– Ты будешь считаться уже не заблудшей, а нераскаявшейся. Дознания без ущерба для плоти уже не будет. Особо упорствующих ждет огонь и железо.
Она молчит.
– Пытки щекоткой и водой - пытками как таковыми не считаются, ибо они, при правильной дозировке, не вредны для плоти. Следовательно, все, что ты скажешь в первые два дня считаются добровольным признанием, почти, что исповедью ...А то, что из тебя Янек вырвет завтра - уже нет.
Мы оба замолкаем, - я пишу, а девочка начинает о чем-то думать. Пытаюсь на пергаменте нарисовать ее - и нервы что бы унять, и со стороны имею вид углубленного в себя святошу. С бюстом у меня вроде как вроде все в порядке, а вот попка не получается, хоть ты тресни.
Проходит еще несколько минут, прежде чем я подняв голову и глядя ей в глаза не перехожу к главному:
– Своим молчанием ты не можешь помочь ни Юлиушу, ни Марку. И не можешь по двум причинам.
Во-первых,
они сбежали и сейчас не в нашей власти, а когда мы их поймаем - у нас достаточно основания засунуть их в костровую плетенку и без твоих показаний. А во-вторых - ты ничего не можешь сказать нам нового. Нам нужно не твои слова, а твое раскаяние.– Нам и так все известно.
В ее глазах сквозит недоверие. Пора! Начинаю ее ломать...
– У вас было две винтовки и около три сотни патронов.- Так?
И твой старший брат натаскивал младшего около месяца.
– Правильно?
Юлиуш немного колебался, и хотел что то сообщить в Орден, но Марк его тогда отговорил. А первый раз вы попробовали стрелять во время грозы 5-го мая.
А прятали орудие вы у безносой Ляды? Все это нам давно известно. Это тебя пытают щадящее, а вот старуху сразу огнем. Она нам все в первый же день рассказала. Ну а что не договорила, так сегодня доскажет.
Я же тебе, дуре, два дня уж намекаю, что хочу спасти твою душу. Мне не нужны ответы на вопросы, я их и так уже все знаю. Я хочу Тебя спасти! Но как я могу это сделать, если ты изо всех сил стремишься попасть от брата Домициана к брату Янеку. Льющаяся вода и смех - это я, ну а он - огонь и кровь. Тебе нравится горящий огонь и льющаяся кровь?
Она молчит, но ее глаза... Она почти готова. Остается лишь немного подтолкнуть.
– Рано или поздно Юлиуша и Марка поймают. Родителей у Вас уже нет, других близких родственников тоже.
Чистая душой дева, чистая перед Орденом и Всеблагим может с твердой надеждой молить о снисхождении и для одного из своих братьев, и быстрой смерти для второго, для того, кто стрелял по монахам. Делаю паузу, глядя в ее расширявшиеся глаза. Видишь, я тебе не обманываю. Стрелявшего казнят в любом случае, но вот молить пощаде для второго - это в твоей власти. Но для упорствующей в своем грехе - это невозможно.
Чего ты хочешь? Спасти от смерти одного из братьев и избавить от мук второго, или оказаться вместе с ними в плетеной корзине на костре?
Говорю еще минуту. Потом она начинает рыдать.
Спрашиваю, - готова ли она помочь братьям. Кивает.
Зову своих - протоколиста и двух свидетельствующих истину...
Ангелочек начинает очень быстро и бодро говорить, практически поет. И отвечает честно на почти все вопросы.
Эта игра в одни ворота - мы догадываемся, где Ангела немного лукавит, - враньем это назвать нельзя. Ведь нельзя же назвать лжецом того, кто в беге наперегонки из двух участников победителя назвал предпоследним, а проигравшего - вторым.
А значит нельзя исключить, что и на нужные нам вопросы она могла или соврать, или сказать не всю правду, не ту правду, или вообще, не сказать того, о чем ее не спрашивали. А это чертовски важно. Важно настолько, что мне выделяют сразу пятерых помощников, не считая Савуса и Саввы. За последние лет десять такое было лишь пару раз.
Все. Конец. Восковая доска исписана, а далее стандартная процедура.
Поскольку Ангела грамотная, то свободной правой рукой она ставит внизу свое имя, а потом прикладывается к воску языком.
– Стандартный ритуал, означающий, что писали с ее слов, и если она соврала, то пусть у нее почернеет и отсохнет язык. Затем ее провожают, - нет, уже не в камеру, а в келью.