Иль
Шрифт:
Старик упал на землю и горько заплакал. Ямых, брезгливо поджав губы, даже не взглянул него. Он был полон решимости пнуть несчастного, но сдержался вновь. И, окинув взглядом посланников Иля, остановился на Рохе:
– Какие дети? Какая жена? Двадцать зим прошло.
– У меня были сын и дочь, – плакал Ёя.
– Где они? – Направив палец на лежащего у его ног старика, правитель Закрая обратился к улыбчивому соплеменнику.
Тот был человеком неприметным и, как указывалось ранее, с плохим зрением, но при этом обладающим удивительной памятью и умеющим оказываться рядом в нужный для правителя момент. Верный подданный криво усмехнулся – казалось, его раздирают эмоции. Его маленький, остренький подбородок заходил ходуном. Все внимание Рохи сосредоточилось
Ожидая ответа, Ямых вопрошающе приоткрыл рот.
– Дети его давно сгинули: сын умер еще маленьким, а дочь продана дарцунцам-разбойникам, но ленива была, да и лицом дурна… – При этих словах подбородок говорившего задрожал еще сильнее. – Так и зачахла у них, – каким-то елейным голоском закончил он.
– Вот видишь, раб, нет у тебя детей, – пожал плечами правитель.
– А что с моей женой? – в последней надежде поднял голову Ёя.
– Зачем тебе жена, старик?– рассмеялся Ямых.
Среди закрайников пробежал издевательский смешок.
Ямых снова взглянул на Ёю:
– Если она не издохла, то представляю эту ведьму… По всему видать, должна она быть красавицей… Беззубая, старая, ни к чему не годная. Зачем тебе такая?
– Отдай мне… ее, – не поднимаясь с земли, продолжал настаивать на своем Ёя.
Ямых снова взглянул на «улыбчивого», и тот сразу же удалился, взяв с собой еще двух человек.
– Тебе вернут твою старую ведьму, – сплюнул в сторону старика Ямых. – А теперь пошел вон! – добавил он и тут же зашагал к Гнезду.
За правителем последовали все остальные.
Их ждала черная огромная нора, никто не позаботился облагородить ее, и если это было жилище людей, то, скорее всего, отвоеванное у какого-то зверя. В нос ударил запах, какой обычно бывает в старой собачьей конуре.
Когда Роха оказался внутри, ему пришлось аккуратно ступать и внимательно глядеть себе под ноги. Лестниц здесь не было, лишь огромные корни, тянувшиеся от самой земли куда-то вверх, в темноту. Ниже было какое-то пространство, глухо закрытое массивными кольями, скрепленными между собой ржавыми навесами, и оно, как показалось посланнику Иля, тоже было обитаемо. Чтобы не оступиться, Рохе приходилось хвататься руками за углубления в черной от времени древесине. Вероятно, образовавшиеся здесь за многие века эти гладкие вмятины были оставлены теми, кому так же, как и посланнику Иля, пришлось проделать этот путь. В некоторых местах корни уже окаменели, а в иных, напротив, почти сгнили. Плесень властвовала повсюду.
Подъем показался долгим, путаным, а пространство, влекущее человека вверх, огромным. Рохе почудилось, что снаружи бушует ветер, потому что в ушах стоял вой, какой обычно бывает в трубе. Снизу то и дело доносились звуки стенаний и какой-то возни, как будто кто-то пытался вскарабкаться следом за идущими, но невидимое препятствие не позволяло ему этого сделать. Все это сейчас отчетливо слышал Роха.
Вот и последние шаги к цели. Теперь он находился внутри сферического пространства, похожего на гнездо, наподобие тех, что устраивают себе грызуны, только очень большое.
– Вот почему гнездо… Это действительно гнездо!
Роха стоял завороженный.
Все те же черные, но уже меньших размеров, кривые корни и ветви были основой и потолком осязаемого пространства, укрытого прочной смесью из перьев птиц, смолы и чешуи. Последняя под ногами вошедших была чуть вздыблена, как бывает при чистке рыбы. Еще что сразу бросалось в глаза – это множество разных предметов, буквально утыканных в щели «гнезда». На первый взгляд невозможно было разобрать, что это за предметы, которыми так, казалось, не по-хозяйски распорядились, но Роха все же смог разглядеть некоторые из них.
Седло и упряжь, забитые в огромную щель, никогда ни использовались по назначению, не знали они ни заботливого седока, ни лошади под собой в дальнем походе. Прялка, нелепо торчащая из сферического потолка, едва поскрипывала уже разбитым колесом, нависая над вошедшими острым
конусом. Деревянный башмак, вбитый рядом, принадлежал какой-то великанской стопе, втрое превосходя своим размером ногу любого из закрайников. Множество предметов домашнего обихода – те, которыми пользовались хозяйки в любом месте западнее Иля, – были здесь чем угодно, только не помощниками в домашнем труде. Еще Роха увидел многочисленные зарубки, ими то здесь, то там были исполосованы черные корни. Одни из них были совсем свежие; другие, как старые шрамы, уже затянулись, оставив после себя лишь след. Были и те, что словно кровоточили, из них медленно вытекали светящиеся смоляные струйки.– Вот… – задрав тощие руки вверх, громко обратился к Рохе Ямых. – Вот! – с явным удовольствием и торжественностью повторил он. – Мой дом! – Затем, ухмыльнувшись, ушел мыслями в прошлое, а потом продолжил: – И тех, что правили Закраем до меня. Ну что, посланник Иля, вот ты и здесь, ты удивлен? – Ямых приблизился к Рохе и так быстро, как это позволяла ситуация, заглянул ему в глаза: – Спрашивай, Роха, вижу вопросов много. Ты первый из Иля, кто оказался здесь, в Гнезде.
– Иль послал меня к тебе, правитель Закрая, как доброму соседу, живущему триста зим бок о бок в мире со светлым Илем. Мы надеется, что так будет и впредь.
В следующий момент к правителю Закрая подошел «улыбчивый» и, наклонившись вперед, что-то едва слышно прошептал своему хозяину, тот показал жестом на Роху.
И вот уже «улыбчивый» приглашал посланника пройти за собой. А потом тихо, словно на цыпочках, провел Посланника к некоему подобию люка, что находился в стене сферы и был незаметен с первого взгляда.
Открылся вид с высоты. Спасенный отметил для себя еще одну странную вещь. То место, где, очевидно, и находилось «гнездо» и где сейчас он стоял, должно было быть на немыслимой высоте. Те же ощущения возникли у него, когда он поднимался сюда. Но сейчас посланник прекрасно видел свои обозы и людей, пришедших с ним. Слышал, о чем те говорят, казалось, они были совсем рядом, так, что можно было дотянуться до них рукой. Роха наклонился и окликнул молодого обозчика, того, что стоял прямо под ним, но тот продолжал заниматься своим делом, словно был глухим. Тогда Роха окликнул другого, и уже так громко, насколько хватило голоса, но и тот не слышал его.
– Не получится, не докричишься, посланник, – прогудел «улыбчивый» у него за спиной.
Роха оглянулся и посмотрел на закрайника, стоявшего в тени, на его лице промелькнула кривая ухмылка.
– Чудеса, все видно как на ладони, но не слышно, правда, посланник? – «Улыбчивый», пожав плечами, вышел на свет, а потом указал рукой вниз, снова приглашая Роху взглянуть.
Чуть в стороне от обозов сидел Ёя; казалось, силы совсем покинули его. Старик опустил низко голову и, как тогда, у дороги, казался отрешенным и несчастным. С южной стороны к нему направились три человека, вернее, двое мужчин толкали в спину старую бабку, едва шаркающую больными ногами. Ее тело прикрывали какие-то лохмотья. Своей нерасторопностью бабка ужасно злила здоровяков сопроводителей. Наконец ее кое-как дотолкали до старика. Остановившись в шаге от Ёи, несчастная свесила впереди себя руки, как это делают дети, и начала тихонько плакать. Время от времени бабка чуть-чуть приподнимала руки вверх и, как будто объясняя что-то, поглаживала немытую лысину своего несчастного собеседника. Бубнящая и жалко всхлипывающая старуха напоминала ребенка, оставленного родителями.
Ёя поднял голову и как-то неловко стал подниматься на ноги, но завалился вперед и, ухватившись за ноги старухи, как за самое дорогое, завыл с ней в голос. Было хорошо слышно, как рыдали эти бедняги. И делали они это как в последний раз: безутешно и горько.
Словно вторя им, закапал дождь, и эти двое побрели куда-то прочь, подальше от этого места.
Дождик принес холод. Потемнело. Осень уже перевалила за середину, и день стал терять свою силу, все больше места уступая ночи. Внизу зажгли костры; поставив обозы в круг, люди соорудили себе укрытия от ледяных капель.