Чтение онлайн

Залевский понимал, что в подтексте этой карусели гипнотический Хорхе Донн колдует на красном столе под Болеро Равеля в окружении мужчин и женщин. И ему нужно непременно удалить, выдернуть, как скатерть из-под сервировки этот подтекст. Черт! У Бежара даже название этого балета – «История желания». Как это он забыл? Но одно неоспоримое преимущество было у Залевского перед его кумиром: он был жив. А значит, мог сделать рывок и еще успеть создать что-то новое и значительное.

Переступив порог дома, не спеша переоделся в домашнее, уютное, зачем-то постоял у окна, всматриваясь в собственный силуэт на фоне ночи. Обрадовался вдруг повалившему медленному снегу – совсем как он хотел – и только потом устроился на кушетке,

подоткнув под себя подушки, и достал флаер с автографом. То, что Залевский прочитал, ему не понравилось:

«Гению танца с искренним почтением от…»

Всё в этой короткой фразе выдавало подчеркнутую мальчишкой разницу в возрасте. Марину даже почудилось глумление: зачем писать слово «искреннее»? Результат употребления слова «искренний» – ровно обратный подразумеваемому. Как при любом пережиме. И до чего же паршиво звучит слово «почтение»! «Старикам везде у нас почет». Черт, одна фраза, а столько подтекста! Или он по причине малолетства не понимает, что пишет? Кстати, сколько ему? Марин, пожалуй, впервые задумался о своем возрасте, о том, как его могут воспринимать со стороны. Он ведь простодушно полагал, что находится в поре расцвета! Но те, кто отставал от него почти на целое поколение, могли видеть в его облике другое: возможно, некий физический отпечаток душевной изношенности.

Кто он, этот человек с двумя голосами? Удивительный переход из фальцета в баритон, как смена пола или возраста. Хореограф вглядывался в лицо на флаере: его многоопытный глаз искал знаки, сулившие перспективы. И находил их. Ну и штучка! Он был заинтригован и взволнован, как никогда. Вдруг осознал, что этого парня нельзя никому показывать! Одни не поймут и не разделят его восторгов, другие… другие поймут слишком буквально. А он не готов объясняться. И по этой причине он не сможет никого пригласить на его выступление. Он вообще в последнее время избегал говорить со знакомыми о своей жизни и ее коллизиях. Он перенес этот разговор в область творчества, объяснялся с миром в своих спектаклях – от лица персонажей, в каждом из которых была капля его самого – Марина Залевского.

Нашел артиста в сети, рассматривал фотографии – любительские, сделанные из зала, заставшие его возвышенным и вдохновенным. Наткнулся на откровенные сэлфи, транслирующие определенному кругу некие сигналы – хорошо известные Залевскому, вполне читаемые, понятные и обнадеживающие, подтвержденные прямым взглядом в объектив. И изумился догадке: тогда, после выступления, когда он никак не мог отпустить его руку (живое свидетельство реальности происходящего), в глазах парня был не вопрос, а вызов!

Той снежной ночью, желтой от света фонарей, он спал или не спал, и в нем звучал завораживающий голос, как будто не человеческий даже, а голос реки, несущей его к океану. Водоверти, стремнины и тонкая корка льда, смыкающаяся за ним… И надо успеть, и есть надежда, что голос вынесет его в океан до того, как он вмерзнет в надвигающийся лед… Но это – обман. Орфей, зовущий с собою в ад, сын фракийского речного бога, любовник Аполлона…

Все это, взволновавшее, происходило несколько дней назад, до гастролей. А теперь вновь нахлынуло. Справившись с томлением плоти, Марин Залевский умастил тело кремами, лоснящийся и ароматный покинул ванную и приступил к сборам. Вечером он будет дома и завтра обязательно разыщет парня. Потому что то, что случилось с ним тогда в клубе, уже нельзя было изменить.

Хореограф восседал на троне средь трафаретных «восточных ковров» и привезенных с грузинских гастролей бараньих шкур, выкрашенных теперь под ирбиса. Его Коломбины-Арлекины втайне уповали, что эти шкуры можно будет каким-то волшебным образом изъять и нашить из «ирбиса» стильные дохи и шубки. Они носили реквизитору взятки в виде подаренных зрителями конфет и коньяков и подавали сигналы, глазами обещая небывалые услады. Залевский не сомневался, что артисты могли бы просто украсть эти шкуры, не стоящие на балансе – дар поклонника (хорошо, что шкуры, а не бараны),

но не крали по той единственной причине, что сложно было бы потом утаить шубку. Прижимистый реквизитор жаловался Залевскому, и Марин раздал бы им эти меха, но он приходил в ужас, стоило ему только представить это крашеное стадо.

В отличие от эклектичного и функционального убранства квартиры кабинет Залевского, нашаманенный реквизитором, выглядел разбойничьей пещерой с сокровищами восточных владык, ограбленных крестоносным отребьем. Таинственный Магриб. Али Баба и сорок разбойников. На саржевых рубиновых драпировках мерцали всполохи ламп, отраженные медной утварью, душно и сладко пахло дынным табаком для кальяна. Помещением пользовались все, кому не лень. Здесь витал привычный душок секса, и хореограф находил сексуальные потребности свои артистов необходимыми и похвальными. В любом раскладе.

Хозяина здесь можно было застать нечасто. Рабочий день он проводил на сцене или в репетиционном зале. Но сегодня обитатель бутафорского логова раз за разом пересматривал одну из найденных в сети видеозаписей – новое сокровище пещеры. Он был здесь не один. На сваленных в углу шкурах лежал некто в сером длиннополом пальто, похожем на офицерскую шинель времен Первой Империалистической, и с видимым удовольствием нарушал постановление о запрете курения в помещении театра. Залевский никак не мог вспомнить его имя, а спрашивать было неудобно. Присутствие гостя не беспокоило Залевского. Если человека пускает охрана, значит, у него есть пропуск. А если у человека есть пропуск, и он позволяет себе запросто являться к главному человеку в театре и валяться в его кабинете, значит, он имеет на это право, возможно, выторгованное когда-то в нештатной ситуации – Залевскому было недосуг рыться в памяти. Какие-нибудь полубогемные сборища с глупостями должно быть, когда все уже накачались и лезут друг другу в трусы. Или это был какой-то бессмысленный спор, где на кону стояло исполнение желания. Возможно, ему тогда показалось, что желания их совпадают, и он в любом случае ничего не теряет. Но человек иногда приходил к нему в кабинет и курил его кальян, лежа на шкурах.

Наконец хореограф оторвался от лэптопа и позвонил администратору – бывшей хористке оперного театра, прагматичной и расторопной, оставившей ради должности сцену.

– Рита, зайди.

Рита внесла себя в святая святых торжественно и смиренно, грузно опустилась на стул.

– Посмотри, пожалуйста, и скажи мне что-нибудь по этому поводу.

Администратор внимала прилежно, ни разу не задержала дыханье, не обомлела.

– Хорош, – начала она осторожно, прикидывая, чего от нее ждут на самом деле, – есть манера, приятный тембр, артистичность, музыкальность.

Выжидающе посмотрела на босса.

– Дальше!

– А дальше есть вопросы к диапазону, ты же видишь: верх – фальцет.

Почему она произнесла «фальцет» так, будто речь шла о физическом недостатке, о протезе, а не о феномене, о достижении? Ведь фальцет, как понимал хореограф, – это особая техника, это не каждый может.

Заметив напряженное внимание на лице начальства, администратор осмелела.

– Видишь ли, концепция его исполнения на уровне физиологии – она не вокальная. Вот те мышцы, что он использует, они созданы для жевания, глотания, а не для пения, поэтому такая манера имеет свой потолок развития. Более того, при активной работе может даже пойти деградация голоса, стирание тембра. Тут уже вопрос запаса прочности организма.

ПрОчнОсти Организма… Услышал вдруг: пОрОчности. Залевский смотрел на ее округлый рот меж пухлых щек, наблюдал за избыточной артикуляцией, за прихотливыми извивами эластичных губ, подпертых гладким катышем кукольного подбородка, и удивлялся долетавшим до него звукам, как цирковому трюку. Какая-то мнилась ему трубочка в ее голове, ведущая от ушей прямо к ротовому отверстию, минуя органы чувств. Но про «запас прочности» он все понял. Он называл это внутренним человеческим ресурсом, который можно однажды направить в цель, как пушечное ядро.