Хореограф
Шрифт:
– У тебя нет друзей среди парней?
Мальчишка смотрел в окно, провожая глазами прохожих.
– Как тебе сказать… Мне есть, кому позвонить, но нет желания. Так что, у меня есть только я сам. – Он помолчал, словно взвешивая это свое «я», и твердо подвел итог: – Но это – не так уж мало.
Как это было знакомо Марину! Его друзья и сокурсники – соратники по студенческим бесчинствам – не ожидали, что однажды он взлетит так высоко. Ну, еще бы! Они ведь помнили его партии, которые никак нельзя было назвать блистательными, видели, как тяжело ему таскать по сцене свое двухметровое тело, как тяжело справляться с ним, поднимать на такую высоту партнерш. Они общались с Марином, интеллектуалом и эрудитом, охотно, но снисходительно. И Залевский догадывался,
– Может, ты слишком остро чувствуешь свою индивидуальность?
– А бывает – не остро?
– Некоторые вообще не чувствуют. Людям чаще хочется примкнуть и влиться. Быть с большинством – так комфортней. Не торчать над толпой, не привлекать излишнего внимания. Спрос с них меньше. Или вообще никакого. А ты когда-нибудь боролся за то, чтобы быть собой? У человека ведь только одна жизнь. Почему бы не прожить ее так, как тебе комфортно?
Мальчишка смотрел на Залевского с легким раздражением.
– Слушай, к чему вообще эта трепанация черепа?
– Это часть моей работы, часть процесса, – не стал юлить хореограф.
– Да можно быть самим собой, но проблема в том, чтобы тебя таким приняли. И с кем надо бороться за это право? Со своими? С чужими? Ты просто вываливаешься из их представлений. С их представлениями надо бороться? Это только хирургически возможно. Мозги другие вставить. А-то ведь если ты не такой, как я, значит, ты урод. И принять тебя могут только те, кто по-настоящему любят. А другие… Я пытался… и нарвался. Люди используют твои откровения тебе же во вред. Как только ты открываешься, тебя начинают жрать. И я понимаю, что, если сожрут, никто по мне даже не заплачет. Скажут только: ну вот и сдулся, слабак. А мы так много от него ждали…
– А ты хочешь, чтобы по тебе заплакали?
– Я сам иногда по себе плачу. Но сдуваться не собираюсь. Только мне приходится платить за то, что делился с кем-то мыслями, чувствами… Ну почему я не могу удержаться?
Наверное, мальчишка хотел поведать о себе миру, чтобы мир узнал, что он пришел – такой новый, такой яркий и чувственный, чтобы мир принял его, обрадовался ему и обласкал. Как же это наивно – довериться миру!
– Я сначала рассказывал им о себе и хорошее и плохое.
Этого Марин понять не мог. Зачем разговаривать с обществом о себе?
– Ну, просто чтобы они понимали меня! Чтобы понимали, о чем я пою… Я не стесняюсь своих темных сторон… Пока ты стыдишься себя, ты замурован.
Какие еще «темные стороны»? Что он себе напридумывал? Да любой человек весь соткан из темных сторон! Это же – канва человеческая, думал Марин, и каждый вышивает по ней, что ему вздумается. Людской мир – темный фон, на котором так отчетливо виден редкий контур личности светлой. А этот маленький казнится за накопанное в себе, так остро переживает, хоть и хорохорится. Так бьется за право иметь «темные стороны»!
– Слушай, это мазохизм какой-то. Люди идут к тебе на концерт за эмоциями. Ты поешь, и этим выражаешь все, что у тебя на душе. Представь, ты приходишь к врачу, а он вместо того, чтобы лечить, начинает тебе рассказывать, где он учился, какие у него были преподаватели, в какой больнице проходил интернатуру. Тебя это излечит?
– То есть я как личность никого не интересую? Пресса же пишет не о концертах, а о личной жизни артистов. Значит, люди ею интересуются.
– А ты уже личность? – усмехнулся хореограф и почувствовал, что его слегка занесло. Сам он не мог припомнить, когда он вдруг осознал себя личностью. Наверное, когда его впервые пригласили поставить балет заграницей.
Когда к нему обратились как к автономной творческой единице и подразумевали именно его индивидуальную манеру. Но сейчас это прозвучало несколько жестковато. Впрочем, ничего страшного, парню в его спектакле предстоит вообще забыть о себе и стать чужим замыслом. Пусть привыкает. Он справится? У него есть такой опыт? Или он только себя воплощать умеет?Юноша смотрел на хореографа с недоверием, как будто услышал неверно взятую ноту, испортившую звучание их дуэта. Он же рассчитывал на понимание. Но Марин вовсе не считал себя обязанным оправдывать его расчеты.
– Вообще-то, я с самого детства воспринимал себя как личность. Просто всегда находится что-то, что делает тебя виноватым.
– И как ты с этим справляешься? – заинтересовался Залевский.
– Да никак. Иногда хочется немножечко сдохнуть. Я очень тяжело выхожу из депрессняка. Я стараюсь, правда! Я же очень работоспособный, я могу сутками в студии работать! Но… когда у меня все хорошо, когда меня приглашают выступить, мне кажется, что уже поперла масть, и я устраиваю какую-нибудь феерическую хуйню. И не спрашивай зачем и почему. Я бы сам спросил, но некого. Меня просто выносит. И они кричат, что это – звездеж. Что я зазвездился. А я просто жопой в тот момент думал! Я уже не помню, почему так сделал! Но это мое право. Потому что это тоже я. Я такое существо.
Залевского удивило, что можно так носиться с собой, так жестко быть зацикленным на себе. Так остро переживать отношение к себе чужих людей.
– А твои «маленькие феечки»?
– Они – мои. Они меня любят. Наверное.
– Послушай, никто ничего нам не должен. Каждый человек поступает так, как ему удобно. Как он находит логичным поступить в той или иной ситуации. Каждый руководствуется собственными мотивами, – сказал Залевский.
– Я думал, что дружба и взаимная открытость влияют на мотивы.
– Людям вообще не следует доверять. Рано или поздно даже самые близкие тебя предадут. Не со зла. А просто к слову придется в задушевном разговоре. Или не вынесут тяжести чужих секретов – разболтают. А некоторые – и со зла. В людях, увы, много зла. На самом деле, даже в дружбе, даже в любви и в семье каждый все равно одинок. Отдельная частица мироздания, отдельная Вселенная.
– Черт, я надеялся… Хотя бы в любви. А ты знаешь, – вдруг встрепенулся мальчишка, – устройство Вселенной было первым моим потрясением! Когда я понял, что все случайно и непрочно, и человеку не дана возможность контролировать процессы во Вселенной, мне стало страшно. Я помню, как всматривался в небо, и мне казалось, что какая-нибудь заблудившаяся комета уже летит навстречу Земле. Тыдыщщщ!!! И все превратились в ничто. И никто ничего не успел! Я очень боюсь не успеть.
– Почему боишься? Тебе нравится переживать страх? Тебя это заводит?
– Э-э-эм… Я просто о своем восприятии Вселенной говорю.
– В твоем восприятии Вселенная – источник угрозы. А ты попробуй взглянуть на нее иначе. Например, в индуистской мифологии Вселенная представляет собой Сеть Индры. Вертикальные линии Сети – это время, а горизонтальные – пространство. Представил? И в каждом месте пересечения этих линий, в каждом узелке этой Сети находится бриллиантовая бусина – символ одиночного существования. И сверкающая поверхность каждой бусины отражает не только каждую другую бусину, но и каждое отражение каждого отражения каждой другой бусины. Как свеча в зеркальной комнате. И эти отражения повторяются до бесконечности.
Мальчишка выглядел совершенно зачарованным. Марин улыбался снисходительно. Он открыл собеседнику нечто особенное, в один момент изменил его картину мира. Пусть живет теперь с этой красотой в душе…
– На интернет похоже. И даже названием. Сеть Индры – это интернет!
Что за поколение! Неужели они настолько невосприимчивы к красоте идей?
Залевский еще не решил, как поступит с парнем. Он только чувствовал, что отпускать его нельзя. Он должен быть где-то рядом, в поле зрения, в пределах досягаемости.