Хмара
Шрифт:
— А вы чего так поздно? — дрогнувшим голосом спросила Дарья Даниловна.
В ответ посыпалась отборная ругань, ходуном заходила в пазах ветхая дверь. Дарья Даниловна отодвинула защелку.
Зашарили, заметались по стенам желтые пятна электрических фонариков. Убедившись, что в сенцах, кроме хозяйки, никого нет, полицаи и немцы прошли в горницу. Заглядывали под кровать, под лавки, щупали дулами винтовок одежду. Кто-то из полицаев, очевидно, знавший расположение комнат в хате Козловой, прокричал:
— Смотрите на кухне, а то он из окошка удерет!
— Теперь не удерет, — уверенно ответил ему другой. — С той стороны Минька на посту.
Во дворе возле входной
Один из полицаев, вышедший из горницы, скользнул лучиком фонаря по двери кладовки, подошел к ней. Дернул — закрыто.
Прежде чем полицай успел дернуть во второй раз, Никифор с решимостью и быстротой, которые появляются у попавшего в безвыходное положение человека, откинул крючок и изо всей силы распахнул дверь. Полицай, сбитый с ног, покатился на пол и закричал.
В два прыжка Никифор очутился во дворе, вихрем пронесся мимо немца-часового и бросился в сад. Он мчался, не чувствуя под собою ног. Автоматная очередь спохватившегося немца прошила над ним воздух. Пули тупо зачмокали, впиваясь в стволы яблонь.
За садом легли, как препятствие, чернеющие полыньи Мамасарки. Не останавливаясь ни на секунду, он с разбегу проехался по тонкому, не окрепшему еще льду. Так он делал в детстве в родных Ширингушах на реке Вад: лед, не выдерживавший человека, если он стоит на одном месте, только гнется и трещит, однако держит скользящего на коньках или просто на подошвах. Среди ширингушских мальчишек Никифор не раз, бывало, выходил победителем в подобного рода рискованных состязаниях. Давний опыт помог ему сейчас — он благополучно проскользнул по слабому льду.
Однако на притрушенном снегом берегу сразу провалился в ил. Отчаянно дернувшись, неуклюжими прыжками выбрался из болота, оставив в грязи оба сапога.
В мокрых шерстяных носках он побежал в гору. Вслед ему хлопали выстрелы. Совсем близко, казалось, у самой головы, высвистывали пули. Здесь, на Мамай-горе, летом находился его баштан — Никифор знал тут каждый овражек. И ему нетрудно было в этой местности сбить с толку погоню. Но, главное, помогла спасительная темнота.
Прасковья Наумовна, встав поутру, увидела на столе нетронутую кружку молока, прикрытую краюхой хлеба, и миску холодной картошки — ужин Никифора, который она оставила вопреки его просьбе. «Как бы не случилось чего!» — подумала она с беспокойством.
К полудню стало известно, что в минувшую ночь арестовано около двадцати человек, и все молодые — хлопцы и девчата. Из пожилых взяли только Дарью Даниловну Козлову, причем рассказывали, что нашли у нее не то на чердаке, не то в печке радиоприемник и пачку листовок, которые она не успела разбросать. Говорили, что арестованные состояли в подпольной организации со знакомым всем жителям названием ДОП, — этими тремя буквами подписывались листовки, появлявшиеся в Знаменке и окрестных селах.
Нина и Катя Баклажовы сбегали к сельуправе, где у ворот толпились родственники, добиваясь свиданий, и узнали, что из доповцев, проживавших на алексеевском конце, кроме Дарьи Даниловны забрали Семена Берова, Петю Орлова, Елену Маслову, Килю Тяжлову, Ларису Глущенко. Остальные арестованные, насколько знали Нина и Катя, никакого отношения к ДОПу не имели. Родственники передавали друг другу подробности арестов, вздыхали, плакали.
Тут же, на глазах у Нины и Кати, во двор сельуправы въехала телега: на ней между полицаями сидела Анка Стрельцова. Её красивое, всегда горевшее здоровым румянцем лицо сейчас было бледно и заплаканно. С упорством
отчаяния она цеплялась взглядом за людей, мимо которых двигалась телега, будто ждала от них помощи.Все это произвело на сестер Баклажовых такое гнетущее впечатление, что они не выдержали, горько заплакали. И многие плакали в ту минуту, когда массивные ворота под кирпичной аркой закрывались за телегой. До последнего мгновения Анка продолжала смотреть в толпу, не то прощаясь, не то выискивая кого-то взглядом.
Анку втолкнули в кладовую, за спиной ржаво загремел железный засов, и ее облепила душная темнота. В первое мгновение ей показалось, что тут нет никого: такая была глухая тишина, будто в склепе. Девушка шарахнулась назад, к закрывшейся двери, потому что темнота и безмолвие пугали, напоминая о могиле. Что-то холодное коснулось ее ноги; почудилось, чьи-то длинные липкие пальцы тянутся к ней из темноты… Анка дико вскрикнула и без чувств рухнула на пол.
Очнулась на соломенной подстилке. Под головой лежало какое-то тряпье, губ касалось горлышко бутылки, слышался негромкий голос:
— А ты попей, попей, милата. Сглотни водички-то, оно полегшает.
На лбу у Анки лежал мокрый носовой платок, от него скатывались к ушам холодные капли. Анка сделала несколько глотков из бутылки и окончательно пришла в себя.
— Спасибо, — поблагодарила слабым голосом и, сняв со лба мокрый платок, поднялась на локте и осмотрелась. Глаза привыкли, и теперь темнота не казалась такой непроницаемо-густой, как вначале. Свет проникал через отверстие внизу двери, и можно было разглядеть, что камера битком набита женщинами всех возрастов. Они сидели и стояли, и было непонятно, хватит ли места, когда ночью все захотят лечь. Анка перевела взгляд, на женщину, которая поила ее из бутылки. Это была пожилая крестьянка.
— Спасибо, — еще раз поблагодарила Анка. Женщина благодушно отозвалась:
— Не за что, красавица. Слава богу, очунела. Перепужала ты нас. Как крикнешь не своим голосом да как шибанет тебя оммороком — мы и переполошились. А страху у нас никакого нет! — добавила она утешительно. — Посидишь недельку-другую и выпустят тебя на волюшку. За неуплату налога забрали.
— Её тоже за неуплату, — ответил за Анку девичий голос. Тут Анка увидела, что около нее сидят Лена Маслова и Киля Тяжлова, рядом с ними примостилась еще одна незнакомая Анке девушка с простоватым веснушчатым лицом.
— Девчонки! Боже ж ты мой! — кинулась к ним она. Радость Анки, увидевшей, что не она одна попала в беду, была немножко эгоистичной, но понятной в ее положении.
Девушки уединились в уголке.
— Знакомься: Поля Чекмарева, — шепнула Киля. — Мы в одной группе были.
Анка и Поля молча подали друг другу руки.
— О вас я много слышала, вы участвовали в операции «Днепр» и «Знамя», я так рада познакомиться, — сказала Поля.
Наивное восхищение младшей по возрасту девушки подбодрило Анку лучше, чем утешение и соболезнования. Она оживилась, её жертвенное настроение, если не исчезло, то в значительной мере растворилось в ощущении общности судеб.
— Я думаю, — заявила подругам Киля Тяжлова, — нам надо отказываться от всего. Вместе с нами много девчат и хлопцев позабирали. Среди них есть кандидаты в ДОП, да о ДОПе они ровным счетом ничегошеньки не ведают. Они отказываются, и мы будем отказываться — и шито-крыто. Как?
Анка тоном старшего, более опытного человека (тон этот непроизвольно пришел к ней после восхищенных слов Поли Чекмаревой) сказала, что она поддерживает предложение. Судя по всему, полицаи толком об организации не знают, а хватают всех, кто покажется им подозрительным.