Хмара
Шрифт:
— Ясно, товарищ командир! — лихо отрапортовал Гришутка.
Наташа чмокнула его в лоб. Лихой связной поморщился: он терпеть не мог поцелуев.
— Давай, давай! — легонько подтолкнула его в спину Наташа. — Как можно скорей!
— Аллюр три креста! — крикнул Гришутка и вылетел во двор.
На разговор с Гришуткой ушло еще несколько секунд. Как ни коротки были эти секунды, однако время шло. Семен нервничал: вот-вот появится подвода с полицаями. Мать металась по кухне, собирая Наташе еду в узелок. Семен не стал ждать. Схватив Наташу за руку, потащил её из хаты.
Уйти огородами было соблазнительно, но рискованно: у всякого, кто их увидит,
Высунув из калитки голову, Семен посмотрел в одну и в другую стороны — подводы с полицаями не было.
— Пошли! — махнул он рукой.
Они торопливо зашагали к базару, потом свернули в ближний проулок.
Из другого проулка в это время на Сахарную улицу выезжала подвода, на которой сидели три полицая и женщина, закутанная в шаль, и кто-то, прикрытый рогожкой, лежал между ними.
Подвода остановилась напротив калитки, из которой только что вышли Наташа и Семен.
Ольговские полицаи, передав с рук на руки Раевскому арестованную Лущик, рассказали, как было дело.
В день, предшествующий появлению в Ольговке листовок, близкий родственник одного из полицаев порожняком ехал из Каменки домой. По дороге он подвез двух девчат, которые шли менять одежду на продукты. В Ольговке они слезли, поблагодарили возчика. Тот через некоторое время сунулся в карман за кисетом, а в кармане листовка. Он сперва подумал, что это ему в Каменке подсунули. Но на следующее утро точна такие же рукописные листовки появились по всей Ольговке. Подозрение пало на девчат. Полицаи сделали подворный опрос и выяснили, что у Веретениной ночевали две девушки из Знаменки.
— Вот энту захватили, — рассказывал старший полицай. — А другой, как ее… Печуриной — тут недалечко живет, — так той дома не оказалось. Пишите нам расписку на ту, что привезли, мы восвояси двинем. Ваши люди — и дело ваше. Да скажите спасибо: без нас еще год прогонялись бы за подпольщиками!..
— Не хвастай, дорогуша, — сказал Раевский с холодком высокомерия. — О подпольщиках мы и сами знаем все, что надо знать. И об этих девках знали. Только выжидали с арестом, чтобы выследить остальных, а вы нам все карты попутали. Без нашего согласия арестовали да голову к тому же пробили… Как теперь её допрашивать?! Не благодарить, а жаловаться на ваше самоуправство в комендатуру буду.
Полицаи сконфуженно стали оправдываться, что действовали они не по своей воле, а по приказу ольговского старосты. Потоптавшись еще пяток минут, наследив в сельуправе грязными сапожищами, они неприметно вышли во двор и уехали.
То, что сказал Раевский ольговским полицаям, было уверткой. На самом деле о подпольщиках он ничего не знал, и помощь ольговцев явилась как нельзя кстати. Мюльгаббе недвусмысленно дал ему понять, что если он, Раевский, «не сумейт ловить коммунистен», то ему, Раевскому, придется плохо.
Раевский ликовал. Наконец-то ниточка найдена! Правда, поймали пока одну сопливую девчонку, комсомолку, должно быть. Но он ухватится за эту ниточку и распутает весь клубок. В концлагерь он теперь не попадет уж во всяком случае! Раевский в радостном возбуждении потирал руки.
В последующие дни Раевский развил лихорадочную деятельность. Он приказал арестовать семьи Печуриной и Лущик, а в их хатах сделать засады. Самолично допрашивал арестованных, стараясь выведать имена других подпольщиков. С Нюсей Лущик у него ничего не вышло: она все еще
не могла оправиться от удара прикладом, была бледна и при допросах теряла сознание. Тогда Раевский принялся за матерей Нюси и Наташи. Анна Ивановна, заливаясь слезами, упорно твердила, что её дочь неделю назад уехала к родственникам в Никополь. Ничего не удалось добиться и от матери Нюси — какая мать будет свидетельствовать против своего ребенка!К вызванному на допрос Гришутке, полагая, что тот в чем-нибудь да проговорится по малолетству, Раевский подступился со сладенькой улыбочкой.
— Конфеты любишь? — спросил он и потрепал вихры мальчика. — Небось, давно не ел конфет? Я тебе могу дать целый кулек. Хочешь?
Гришутка безмолвно таращил на него голубые, как у сестры, глазенки.
— Тебя, мальчик, и твою маму по ошибке арестовали, — продолжал Раевский. — Сейчас я дам распоряжение, чтоб вас отпустили. А мы с тобой сходим за конфетами, они у меня дома. Согласен?
Подумав, Гришутка согласился. Условия казались ему приемлемыми.
— Договорились! — повеселел Раевский. — Сейчас так и сделаем. Только ты обязательно поделись конфетами со своей сестрой. Ей тоже, наверное, хочется конфет. Ладно?
— Ладно, — сказал мальчик. — Я и так с ней всегда делюсь.
— Нуты совсем молодец! — воскликнул Раевский и словно невзначай, спросил:-А где сейчас твоя сестра? Куда ты понесешь ей конфеты?
Раевский походил на крупного жирного кота, приготовившегося к прыжку.
— Не знаю, — простодушно ответил Гришутка.
— Тебе надо сестру предостеречь… По-товарищески посоветовать, чтоб она подальше держалась от подпольщиков… — облизывая губы, ворковал Раевский. — Где ж ты её найдешь? А?
— Не знаю.
Что бы ни спрашивал Раевский, в ответ он слышал неизменное и простодушное «не знаю». Провозившись с мальчиком час, Раевский потерял терпение и рявкнул:
— Выпорю гаденыша. Говори, а то!.. — Он снял поясной ремень.
Мальчик невольно попятился и спиной уткнулся в колени дежурного полицая. Полицай пинком толкнул его к Раевскому, тот повалил Гришутку на пол и взмахнул ремнем. Удар, еще удар!..
Гришутка закричал тонко и пронзительно. Спасаясь от ремня, он ползком, по-зверушечьи, юркнул под стол. Дежурный полицай развеселился: прыток оказался парнишка. Раевский только сверкнул на него глазами и принялся выгонять мальчика из-под стола. Но Гришутка ловко маневрировал, и удары Раевского не достигали цели. Полицай, старающийся сдержать смех, услужливо подал ухват. С помощью ухвата Раевскому удалось выгнать мальчишку из-под стола и прижать его рогулиной за шею. Гришутка захрипел, забился. Смешливость с полицая как ветром сдуло, он проговорил с испугом:
— Задохнется пацан, Иван Яковлевич. Гля, уж посинел!
Раевский отшвырнул ухват. Тяжела дыша, отошел к окну. Бросил полицаю:
— Отведи его обратно. Гаденыш какой!..
Перед тем как войти в кладовку, где сидели его мать и родные Нюси Лущик, Гришутка вытер рукавом слезы, заправил в штанишки выбившуюся рубаху и несколько раз глубоко вздохнул, расправляя сдавленные легкие.
В кладовку свет проникал лишь сквозь кошачью прорезь у порога. В полумраке никто не заметил на лице мальчика синяков, а сам он ни единым всхлипом не выдал себя. Скорей капризным, чем плаксивым голосом рассказал, чего добивался от него Раевский, и замолк. Как и у сестры, у него был упрямый и скрытный характер, он терпеть не мог выставлять на всеобщее обозрение свои чувства, особенно когда дело касалось его мальчишеских обид.