Хмара
Шрифт:
— Мы вместе пойдем, — решительно заявляет Анка. — За одной партой в школе сидели и в армии будем вместе.
— Ось объявят сперва, яки там курсы, тоди и по-балакаемо, — говорит Ксения Петровна. Она поняла, что беспокоиться пока рано, и ушла на кухню.
Лида обхватила себя руками за плечи и сидит оцепенело, уставившись невидящими глазами куда-то в угол. Курсы санитарок ее не трогают: куда ей с грудным ребенком!.. Думает она о своем. О муже.
Странно у нее с Николаем получилось. Приехал-танкист со службы в отпуск, познакомились с ним на-танцах в сельском клубе, а через две недели сыграли свадьбу. Не успела как следует разглядеть мужа — кончился его отпуск, уехал в часть. Со свекровью она не ужилась, переехала в Знаменку
Всего на два года Лида старше своих подруг, а чувствует себя опытной, пожившей женщиной.
Это она так о себе думает. Для подруг она была и осталась озорницей и хохотушкой Лидкой Беловой, которая хорошо играет на гитаре и еще лучше поет. Ее скоропалительное замужество воспринималось как курьез, как очередная хохма, выкинутая на потеху честной компании. В серьезность ее брака верили с трудом. Замуж она выходила в чужом селе, где учительствовала в начальной школе, а в Знаменке ее танкиста никто в глаза не видел. Если б не ребенок, то вообще считали бы, что Лидка треплется и никакого мужа у нее нет.
Покамест Лида была погружена в свои невеселые раздумья, девчата разыскали школьный учебник географии и принялись за стратегические подсчеты.
— Всего населения в Германии, — разыскала нужную страницу Наташа, — 63 миллиона человек. Теперь соображаем: половина мужчин и половина женщин. Из мужчин сколько могут служить в армии? Ну, примерно тоже половина-15 миллионов, а остальные — старики, дети, больные… Пускай 20 миллионов! Теперь считай, сколько времени понадобится, чтобы уничтожить вражескую армию в 20 миллионов солдат, если за три недели Красная Армия уничтожила один миллион? Задачка для третьего класса…
Лида карандашом на полях учебника подсчитала:
— Пятнадцать месяцев.
— Значит, война будет длиться месяцев семь-восемь, самое большое. Не будут же они ждать, пока их; всех до единого человека поубивают…
— Да, но наши все время почему-то отступают, — робко сказала Анка, глядя с любовным уважением на свою умную и авторитетную подругу; самой Анке и в голову не пришло бы сделать такой простейший, но убедительный расчет.
— Это они нарочно отступают, — ответила Наташа. — Специально так делают, чтобы завлечь врага на незнакомую территорию, а потом окружить и разбиты. Помнишь, учили о войне 1812 года? Ну и сейчас так..
Для Наташи не было сомнительных вопросов. Жизнь для нее была не сложнее истин из школьных учебников, которыми только и располагал ее разум.
На улице уже сгустились летние сумерки. Шаря в ящике стола в поисках спичек, Анкя спросила:
— Останешься ночевать, Наташ?
Ночевала Наташа у подруги частенько, как и та у нее, поэтому родители не беспокоились, если знали, что девушки вместе. Лида поднялась, оправляя платье. Жила она неподалеку от Стрельцовых на Лиманной.
— Нет, нет, — запротестовала Анка. — Чаю попьем, потом пойдешь.
К чаю Ксения Петровна принесла тарелку малины с сахаром и домашних, пахнувших отрубями пампушек. Уютно светила керосиновая лампа, выхватывая из теплой темноты комнаты плоскость стола, уставленного посудой, свежие девичьи лица, оголенные загорелые руки, казавшиеся сейчас, при лампе, совсем темными, как у мулаток. Наташа с Анкой негромко переговаривались, Лида пила свой чай молча, вскоре она распрощалась и ушла.
— Чего она вдруг такая грустная стала? — спросила Наташа.
— Не знаю, — покачала Анка головой. — В последнее время часто так: смеется, поет, а потом как ножом обрежет — сожмется в комочек и сидит молча
весь вечер.Секретарю Каменско-Днепровского райкома ЛКСМУ, нескладно-высокому парню в очках, хоть разорвись; с утра он отсидел на совещании, где обсуждался вопрос о раскреплении агитаторов по колхозам, предприятиям и учреждениям района, через час должно начаться совещание по вопросу организации постов ПВХО в колхозах, на предприятиях и в учреждениях. После обеда намечалось третье совещание, повестку дня которого он еще не знал, но твердо помнил, что его персональная явка строго обязательна. А между этими совещаниями и заседаниями, где намечались всевозможные неотложные меры, нужно было воплощать эти меры в жизнь, делать практическую работу. И получалось так, что как раз на главную работу не оставалось времени.
Когда Наташа и Анка пришли в райком, секретарь подписывал и вручал снимавшимся с учета мобилизованным комсомольцам учетные карточки. Откидывая рывком головы падавший на глаза чуб, он передавал призывнику его карточку, вставал, через стол жал руку и говорил:
— Будьте достойным защитником Отечества! Мы уверены, что вы оправдаете доверие комсомола.
Призывники, толпившиеся перед дверью, были несколько подавлены торжественностью момента и старались скрыть это за шутками. Шутки зазвучали еще задорней, как только в райкомовском коридоре появились девушки. У парней словно сами собой выпятились лацканы пиджаков со значками «ГТО», «ПВХО» и «ГСО». Болтаясь на цепочках, значки издавали несказанно приятный для уха владельца благородный, малиновый звон. Парни делали вид, что заняты своим разговором, но глаза их, как магнитные стрелки к железу, тянулись к девушкам.
Под взглядами парней Анка сделалась неестественно возбужденной, беспричинно хохотала и без конца поправляла прическу.
— Может, мы без очереди? — с тоской в голосе предложила Наташа.
— А чего ж! — хохотнула Анка. — Слухайте, хлопцы, у нас срочное дело до секретаря. Будьте так ласковы, пропустите вперед.
В ответ разнобой голосов:
— Пожалуйста!
— Ходить, девчата…
— Мы зараз люди военни, мы и почекаем.
Отказать в чем-либо красавице Анке для парней было, как всегда, почти непосильной задачей. На ходу одаривая ребят улыбкой, Анка прошествовала вслед за Наташей к дверям кабинета.
Секретарь спросил, не отрывая глаз от разложенных перед ним учетных карточек:
— Фамилия? В какой род войск зачислены? Наташа фыркнула.
— А-а! — вскинулся секретарь. — Печурина!.. Здравствуй. Извини, замотался в доску. Ты по делу?
Он знал Наташу как комсомольскую активистку. Анку, должно быть, видел впервые и обалдело уставился на нее.
— Можно присесть? — опустив ресницы, осведомилась Анка. Женственно-грудной, невыразимо мягкий голос, которым Анка разговаривала в нужные моменты, и весь ее наивно-непонимающий, словно она не осознавала своей красоты, доверчивый вид снова произвели ожидаемое и неотразимое впечатление. Секретарь с бравой мужской упругостью вышел из-за стола, пододвинул девушкам стулья, ладонью смахнул с сидений пыль. Вот этого, последнего, быть может, и не следовало бы делать, жест был совершенно непроизвольным — ладонь стала черной от пыли. Секретарь смутился.
Потом он тер фанерные сиденья скомканными газетами, мыл руки из графина, ругал, оправдываясь, нерадивую уборщицу. Наташа изо всех сил старалась не рассмеяться. А лукавая Анка невозмутимо, с простодушным сочувствием поддакивала и лишь в глубине ее карих, бархатных глаз прыгали бесенята.
— Так вы по какому вопросу? — спросил секретарь утвердившись на своем месте за столом.
— Вопрос у нас такой, — сказала Наташа, — комсомолки мы или кто?
— То есть, как — кто?
— А так! — с задором и вызовом, горячась, сказала Наташа. — Сейчас в газетах пишут, чтоб каждый советский человек крепил оборону. А что делаем мы, вот я и Аня? Ничего не делаем. Райком о нас забыл!