Хаидэ
Шрифт:
— Надо же, он дряхл, но сумел сделать еще одного полукровку.
— Высокочтимая Гелайта, не хочешь ли отведать ягод багряника? Они сварены в меду и вымочены в красном вине, — Канария хлопнула в ладоши и указала юноше, куда поставить поднос.
Проклятые бездельницы. Насмехаются над молодой девкой приехавшего из Триадея богатейшего торговца! А если она передаст ему их слова? Какая разница, чьи на ней тряпки и сколько ублюдков наплодил за свою долгую жизнь высокочтимый купец Теренций, важно, что закрома его ломятся от отличного зерна, и самый лучший на побережье гарум квасят в его рыбацких поселках. Перикл привезет из Египта хорошее жалованье и нужно сразу пустить деньги в оборот. А дряхлость Теренция ей только на руку. И его женолюбие тоже.
Канария нашла глазами клине, на котором лежал
Старость никого не жалеет, думала она, вставая и проходя между гомонящих женщин, улыбаясь и обращая к каждой теплые слова. Еще года четыре тому он сидел в их доме, провожал ее жадными глазами. И был хорош. Крепкий, с массивным лицом и большим носом, с полными губами, сложенными в язвительной усмешке. А сейчас его жаркая осень ушла, уступив место осени мертвой, из которой дорога только одна.
…Жаркая осень Канарии в полном разгаре. Пусть же Афродита подарит ей еще многие знойные ночи и яркие дни. И негоже ни одного мгновения выбросить в мусор.
Она всмотрелась в полумрак между белых колонн, уводящий за угол бассейна. Сказала тихо и строго:
— Алкиноя, иди спать. Где твоя нянька?
Девочка подобрала ноги, подхватила с пола подушку и обняла, будто защищаясь от матери.
— Я посижу. Я большая уже.
— Иди, я сказала.
— Я хочу поглядеть на урода! — она сверлила мать сердитым взглядом, не двигаясь с места, — а нянька поет Теопатру, он там бесится.
Канария примирительно улыбнулась:
— Совсем ты ребенок. Хорошо, поглядишь, как он ест, а после Техути отведет тебя в спальню. Смотри, если ослушаешься, накажу.
Девочка, кивая, вскочила и, прижимая подушку, побежала между колонн поближе к пышным деревцам, где сидел на скамеечке Техути.
Мератос, у которой уши заболели от напряжения — услышать все, о чем шептались за спиной, сгорбилась и сразу испуганно выпрямилась, с трудом расправляя ноющие плечи. Она весь вечер раскаивалась в том, что уговорила Теренция взять ее на пир. Сколько потратила слез и криков, сколько ласк подарила ему, сколько слов вытащила из своей головы. Била тарелки, сердилась и ходила надутая, когда он, хохоча и окидывая ее презрительным взглядом, отрицательно качал головой, не желая даже объяснить, как все будет. Она-то думала, все станут смотреть и ахнут, какая юная у старика красавица почти жена. И она устроится, как знатные, будет беседовать с высокими горожанками, как на пирах в Триадее возлежала на клине, болтая с богатыми гетерами. А вместо этого сидит на низкой скамье, ест отдельно, будто прокаженная. И пожилые раскрашенные толстухи смеются над ее украшениями и платьем. В глазах ее мельтешили обрывки картинок, качались, сталкиваясь — плетеные из цветов гирлянды, богатые росписи на стенах, яркие дорогие одежды, повозки, кони в попонах, рабы, снующие туда-сюда. И несколько раз посмотрев на Техути, она не узнала его, перебегая испуганными глазами с одного предмета на другой. Он же, пораженный встречей, высмотрел среди гостей Теренция, лихорадочно думая, как быть. Но решил, что терять ему нечего и на расспросы о княгине расскажет наспех придуманную историю, как его выкинули из племени, когда впал в немилость. Но Теренций ни разу не посмотрел в сторону быстрого вежливого слуги, и Техути, почувствовав облегчение, тут же мысленно разъярился, ущемленный.
Ну погоди же, старый кабан, думал, улыбаясь и выслушивая распоряжения, пробегая через перистиль в кухню, отдавая приказы рабам с подносами, и жестом веля музыкантам играть другое, — погоди, я сумею сделать так, что твоя дырявая память вскипит и зальет прорехи, как плавленый металл. Будешь меня помнить до самой смерти. Или… Снова садясь и утирая пот мягким платком, цинично улыбнулся, разглядывая сердитое и испуганное лицо Мератос. Вспомнил, как потешался над Канарией, не подозревающей о тайной страсти своей дочери. Можно и не показывать Теренцию своей маленькой мести. Упиваться тайно, зная, что старик снова обманут и его новая девка тоже принадлежит бывшему жалкому рабу. Она брюхата, но сроки уже
не малы, значит, женская сладость снова владеет ее телом. А дар Онторо работает с каждым днем все лучше.Вставая, он выслушал подбежавшего раба.
— Его привезли, господин, повозка у ворот.
И поклонившись Канарии, ушел из перистиля, встречать черного демона. Шагая по узкому коридору, сжимал на боку небольшой кисет, в котором круглился маленький глиняный пузырек с горошинками медленного зелья.
Хаидэ не стала брать Цаплю, быстро подойдя к стойлу, потрепала белянку по мягкой морде, чувствуя пальцами ласковое горячее дыхание. И пошла через двор, обходя подальше навесы, где шумели поздние постояльцы. На улицах было пустынно, луна заливала синий сумрак белым разжиженным молоком, а честные горожане уже легли, чтоб встать с рассветом и не жечь зря масло в светильниках. Квадратные плиты послушно ложились под быстрые ноги, чернели окошки, сточные желоба под стенами поблескивали грязной водой, истекая тухлым запахом, но проточная вода, журча, смывала помои, унося мусор к морю. Дом Канарии, о котором она расспросила Хетиса еще несколько дней назад, стоял выше на склоне, овеваемый свежими ветрами. И со стен, окружающих большой двор, наверное, хорошо было видно море и корабли, что уходили через пролив.
Дома тянулись смутными белыми змеями, срастались боковыми стенами. Здесь, близко к рынку и порту, жили простолюдины, что не могли позволить себе особняков, окруженных садами. Но чем выше по извилистой улице поднималась княгиня, тем чаще дома отступали за каменные заборы, и вот каменные змеи ослепли, ни одного оконца не неся на своих беленых боках, только проходы на другие улицы разрывали сплошную ленту черными зевами. Да расписные ворота показывали, где забор одного хозяина сменялся владениями другого.
Она шла, внимательная к близким и далеким звукам, и когда слышались шаги, быстро отходила к высокому забору — неразличимая в черной тени в своей охотничьей одежде — мягких сапожках, штанах и рубахе, туго затянутой ремнем…Толстяк Хетис не прибежал сразу. Пир наверняка уже в полном разгаре. Это и хорошо, она подберется незаметно. Но и плохо, а вдруг она опоздала?
Улица повернула и еще круче стала вздыматься вверх, расширилась, стены заборов уже не текли сплошной лентой, а заворачивались углами, заключая в себе отдельные дома. Тут было довольно шумно, слышался говор, шорох и посвистывания флейт, за резными башенками и причудливыми столбиками поднимались мягкие зарева от факелов в садах. Знати не нужно волноваться, сколько масла сгорит в фонариках на ветвях деревьев, и вставать с рассветом им тоже не нужно. В садах ужинали и веселились.
Она остановилась, снова прячась в черной тени под купой высокого кустарника, усыпанного большими, тоже черными в лунном свете цветами. Дом Канарии был напротив, стоял, будто граненый драгоценный камень, подсвеченный по белому цветными огнями, высился над резным верхом забора вторым этажом с просторными окнами, убранными шторами, и третьим этажом, уходящим под треугольные, как у храма крыши. Над забором чернели густые кроны плодовых деревьев, в которых цикады орали так, что заглушали неровную музыку, доносящуюся из глубины сада.
Ярко освещенные ворота были распахнуты, рабы, блестя телами, выводили чью-то повозку, держа под уздцы лоснящуюся смирную лошадь. А вот и Канария, вышла проводить семейную пару. Мужчина помог жене, которая кивала хозяйке, придерживая живот руками, разместиться в повозке, и влез сам, беря у раба поводья. Лошадь, фыркая, протопала мимо куста, простучали, звеня по камням, большие колеса.
— Я хотела остаться, все со мной хорошо!
— Хочешь родить прямо на пиру?
— Я так ждала, там этот демон!
— Ты хочешь, что наш сын выбрался из тебя похожим на него?
Голоса спорящих стихли, и Хаидэ уставилась на закрывающиеся ворота, соображая, как поступить.
Дождавшись, когда ворота закроются, постояла еще, утишая нетерпение, — стражи-привратники остались снаружи, слонялись под наклоненными яркими факелами, переговаривались, а потом сели по обеим сторонам ворот, сложив руки на согнутых коленях. Ей нужно выскользнуть из тени незамеченной, а как — если вся улица перед домом ярко освещена, и двое глазеют по сторонам…