Хаидэ
Шрифт:
Она сунула нож в ножны и с удивлением посмотрела на сброшенное поверх постели платье и накидку. Топнула ногой в уже туго завязанном сапожке. Пока ее голова вертела мысли, тело уже готово кинуться… куда кинуться?
«Да кто ты такая, чтоб спасать от темноты в сердце?» проскрипел в ушах насмешливый голос. Хаидэ замерла перед дверью, вцепившись в медную ручку. И вдруг пришла в сердце холодная ярость: в одно мгновение голос открыл ей, как сильно она изменилась. Вместо решимости спасти и помочь, стоит, с виноватым испугом перебирая в памяти бесчисленные упреки Техути.
— Я — Хаидэ светлая, дочь Торзы непобедимого и амазонки Энии! Мать Торзы, сына Теренция и внука вождя!
Дверь хлопнула, язычок пламени метнулся и погас, погружая в темноту маленькую комнату с голыми стенами и платьем горожанки, наспех брошенным на постель.
Хетис за углом слушал, как быстро Хаидэ идет по конюшне к стойлу Цапли.
Чванливый владетель баб получит по заслугам. Ишь, демона захотел извести. А как же гости, что переполнили дом Хетиса? Пока Иму рвет глотки волкам и гиенам, у Хетиса заняты все комнаты, углы и койки. Только успевай продавать винишко да жратву.
Глава 41
Когда лето вступает в свою последнюю пору, ожидая скорой осени, изредка, раз в десятилетие, приходит предосенний тягостный зной, накрывая город, море и степь душным покрывалом, пропитанным грозовой влагой. Так больной лихорадкой, почти умирая, вдруг поутру встает и требует себе вина и много мяса, ест жадно, утирая дрожащей рукой мокрые от ночного пота щеки и грудь, и кажется полным сил, таких и не было у него в прежней размеренной жизни. Но мокрый лоб уже исчерчен знаками близкой смерти и чем ближе подходит она, тем жарче горят щеки, блестят глаза и тем сильнее руки, хватающие утекание жизни.
Осень уже началась, но каждый день ее становится жарче, изматывая людей тяжким зноем без ветра и свежести. И валясь на горячие постели, горожане с тоской ждут темноты, надеясь, что она принесет облегчение. Но темнота стоит глухими черными шторами, перед самым лицом, заставляя спящих дышать тяжело и во сне отталкивать рукой невидимую преграду от носа и губ.
А вокруг все поднимается, наполняясь волшебной силой. Мрачно и могуче кустятся сады, выстреливая крупные цветки с торчащими в стороны мясистыми лепестками. Воздух гудит от шмелей и пчел, на суставчатых стеблях дурмана бродят, хватая мух, огромные зеленые богомолы, рыба в прудах поднимается к зеркалу воды, разевая глубокие пасти и всасывая густую толкотню комаров.
Кажется, все бугрится и дышит, вываливая мощные языки. И если тягучие знойные дни продлятся, то воздух, теплые воды, заросли кустов и тяжелые ветви деревьев, все, вздымаясь, поглотит дома и храмы, повозки и высокие ограды, убранные поля, и — людей. Задушит, наваливаясь на лица, груди и животы. И продолжит жить дальше, царя посреди себя, погребая в густоте задохнувшихся от зноя.
Но как дальняя гроза подкатывает все ближе, гоня перед собой свежее дыхание быстрого дождя с треском громов и копьями молний, так и вялость уставших от жары людей вдруг сменяется буйным оживлением, вспышками страсти, ярыми драками и приступами безумного труда. Ни в зимнее бодрое время или в ласковое весеннее, и даже в яркое летнее — не делается того, что совершается в это больное предсмертное время, когда лихорадка осени убивает уходящий год. И люди возводят дворцы, совершают безумные поступки, теряя головы, загораются страстью, что не могут удержать в себе. Как будто тяжкий зной вместе с одеждами стаскивает запреты, делая осторожность и благоразумие незначительными и ненужными.
А каяться — на то еще будут серые дожди поздней осени и ледяные ветры с зимнего моря.
Пиршество в доме Канарии было в самом разгаре. Приглашенные раскинулись на клине, вынесенных в перистиль, разбрасывая ноги под задранными хитонами, отирали пот, ловя теплые дуновения от больших опахал, что держали мальчики и девочки в красивых набедренных повязках. Подносили ко ртам кубки, жадно глотая прохладное вино, разбавленное ледяной водой. И роняли руки, опуская гулкие ритоны и чаши, а по лицам градом бежал свежий пот — вино не хотело задерживаться в желудках, мгновенно выступая через все поры горячих тел, еще больше разгоряченных изысканными, но тяжелыми кушаньями.
Как и положено знати, мужчины и женщины возлежали отдельно, но расчетливая Канария приняла во внимание необычайную жару, пировали в перистиле, расположившись по краям длинной стороны бассейна, подсвеченного укрепленными над водой фонариками.
Подъезжая в нарядных повозках, мужи вручали госпоже дары и, переговариваясь, уходили на мужскую половину дворика, разглядывая чужих жен, что скромно усаживались на подушки и покрывала с другой стороны. Яркий свет десятков факелов освещал все углы и закоулки, и только среди леса белых колонн, куда рабы вытащили кадки с олеандрами и цветущим шиповником, стоял загадочный полумрак, в нем прятались музыканты с формингами и флейтами, играли тихо, чтоб не мешать веселой болтовне.
Канария позаботилась о том, чтоб общество, по сути разделенное, все же было смешанным: мужчинам подавали блюда рабыни, с лоснящимися смуглыми
и белоснежными телами, с грудями, раскрашенными золотой краской и бедрами, обернутыми узкими повязками. А дамам прислуживали юные силачи, блестя мышцами, натертыми маслом.Гости ели и пили, перебрасывались шутками, поднимали чаши, плеская на мраморный пол остатки вина, а девушки и юноши неустанно сновали, пересекая пустое пространство между двумя группами гостей, освещенное высоко закрепленными факелами.
Хозяйка полулежала на роскошном клине, укрытом узорчатой парчой и волнами прозрачного шелка, покачивала ногой в золотой сандалии и, кивая на здравицы, зорко следила за порядком, время от времени поправляя белоснежный сложно присборенный хитон и касаясь пальцами камней на груди, вспыхивающих темной зеленью. Никто не мог упрекнуть ее за праздность и неприличие, ведь пир затеян не потому, что мужа не было дома, а потому что вскоре он должен явиться, и она, три года управляющая всеми делами поместья, собрала тех, с кем Периклу необходимо увидеться как можно скорее по приезду. Ум и предусмотрительность, готовность помогать мужу в делах и рачительность — что кроме уважения вызовет такой подход? Каждому бы такую хозяйку, вздыхали хмельные торговцы, сановники, владельцы пшеничных полей, виноградников и торговых судов. Но говоря друг другу эти слова, и поднимая чаши в честь хозяйки, все равно посматривали на Техути. И тонко улыбались друг другу. А их жены, захмелев от вина и осоловев от пряного мяса и тающей во рту рыбы, откровенно разглядывали стройного аккуратного распорядителя, который всегда оказывался в нужном месте и везде успевал. А после, в короткие перерывы, садился на низкую скамеечку, уважительно к знатным поставленную поближе к колоннам, под сень большого лаврового куста в пузатой кадушке. И дамы, удивленно поднимая выщипанные брови, переводили взгляд на Канарию, что ни разу за вечер не удостоила распорядителя ни теплым словом, ни ласковым жестом. Может быть, все — сплетни, говорили их недоумевающие лица, разве ж скроешь тайную страсть, да еще после стольких чаш с вином? А Канария, втайне насмехаясь над приятельницами и женами нужных людей, кротко улыбалась и, не моргнув, равнодушно пропускала мимо глаз стройную фигуру своего тайного любовника. Щеки ее горели, язык время от времени быстро облизывал с губ капли вина. Она ждала, когда унесут горячие блюда и расставят на низких столиках вычурные тарелки с фруктами и сластями. Тогда настанет время десерта и театрального представления. И уж она попотчует изрядно пьяных мужчин и громко смеющихся женщин главным угощением: для демона Иму готов отдельный стол, он будет есть зажаренного целиком ягненка, пить густое вино. А после, когда все насмотрятся и даже поговорят с ним, стол унесут и, огородив площадку решетчатыми щитами, выпустят туда ее кошек. Они не кормлены три дня… Потом демона уведут, будто за вознаграждением, и отпустят в ночь. Но Техути знает, что надо делать, куда тайно провести измотанного, может быть, в крови и свежих ранах великана. И напиток, что вздергивает мужское и горячит кровь, уже приготовлен в запертой комнате летнего павильона.
Она приняла из рук юноши чашу, улыбнулась и отпила. Прохладное вино прокатилось в пересохшее горло, на лбу и в ложбинке между грудей выступили капли пота.
Египтянин побудет в своей комнате, чтоб слышать их через штору на раскрытой двери. И может быть, она позовет его. Двое. Один самый умелый, а другой самый сильный. Один тонок и строен, а другой огромен и уродлив.
— Говорят, он наряжает ее в тряпки сбежавшей жены…
Женский смех и насмешливое «т-с-с» раздавшееся следом за словами, перебили жаркие, как осенний зной мысли. Канария прислушалась, разглядывая спину и плечи молодой женщины, что не полулежала на клине, а сидела ближе к центру, на низкой, как у Техути скамейке, перед которой стоял коротконогий столик. Там, у других таких же столиков сидели наложницы, взятые на пир холостыми мужчинами. Канария была строгой дамой и негоже ей заканчивать пир мужскими забавами с веселыми девками. Но привести с собой наложницу правилами не возбранялось.
Та, на которую показывала одна из горожанок, сидела прямо, развернув напряженные плечи, и было видно на повернутом вполоборота лице, как заострился от желания слышать женские разговоры короткий нос. Длинные рыжие волосы были хитро уложены на затылке и покрыты золотой сеткой с большими гранатами. Торчали среди каменьев сверкающие гребни. Неприлично обнаженные руки свисали под тяжестью десятка золотых оплечий и браслетов.
— Не сбежала. Сам выгнал. Когда уморила их сына.
Молодая женщина повернулась, все же услышав насмешливые слова, и окинула сплетниц сердитым взглядом. Села боком, повыше подтягивая золотой поясок над выпирающим животом. Дамы захихикали, теряя осторожность после многих выпитых чаш.