Гравер
Шрифт:
— Муж?! — Гравер даже попятился. — Уго Стерн — твой муж?
— Да, черт тебя побери, да! — вспыхнула Констанс. — Муж, представь себе! Так он здесь был! Скажи, куда он запропастился, и перестань на меня пялиться! Ну?!
Но глянув наконец в застывшие от ужаса глаза Гравера, замолкла и тихо подошла к нему.
— Так. Что-то случилось, да? Ну что ты киваешь головой, глупенький барашек? А?
Гравер замычал, будто глухонемой и ткнул пальцем в сторону стола. Констанс, стиснув руками виски, словно боясь, что у нее лопнет голова, на цыпочках подошла к столу и присела на корточки. Издала странный, воющий всхлип не то ужаса, не то
— Это — ты?!! — Констанс глянула на него с ужасом. — Ты убил его?! Ты?!!
Гравер попятился и отчаянно затряс головой. Слова вновь застряли у него в глотке, да так, что он едва не задохнулся.
— Констанс, клянусь всеми Святыми, я не знаю, как оно все вышло! Он напал на меня, он едва мне горло не перешиб. Он был вообще не в себе. Ты даже…
Констанс, однако, его не слушала. Она присела на корточки, откинула с головы Уго Стерна нависший на самые брови капюшон, пристально глянула в глаза, затем вздрагивающей, растопыренной пятернею прикрыла веки.
— Он впрямь умер, — сказала она тихо и безучастно. — Слышите, вы? Уго Стерн мертв. Он уже никогда не… В общем, он уже — никогда и нигде.
Она вновь зашлась в припадке, и ее плечи затряслись. Гравер, что-то причитая, кинулся было к ней, но непонятные, квохчущие звуки вдруг перешли в отрывистый, насморочный смех.
— Ты все-таки умер, Уго Стерн, ты сдох, как пес под забором, Уго Стерн! В какой-то грязной мастерской. Вы все слыхали? Баронета Уго Эдгара Стерна, отпрыска рода Ллевелинов, зарезали, как свинью в ночь на Рождество! Прости меня, Господь мой, прости мне мою радость, но ведь куда худшим грехом было бы изображать горе и страдание, да? Да, Господи, я счастлива, что ты прибрал наконец эту окаянную, поганую душу, прибрал к чертям в пекло. Ты ведь знаешь, Господь всеведущий, что я сама хотела его убить. Возможно, сегодня. Убить, пока он не убил меня. Ты уберег меня от этого, Господи, как мне благодарить тебя?
Она несколько раз торопливо, с жаром перекрестилась, после чего неторопливо поднялась на ноги.
— Слушай-ка, — она наконец поворотилась к остолбеневшему Граверу, — у тебя тут сыщется что-нибудь выпить? — она для верности несколько раз звонко щелкнула пальцем.
— Нет, Констанс… госпожа Стерн. Но я, если хотите, могу подняться. В кладовке у Присциллы всегда аперитив, я мигом.
— Ну уж нет. Оставаться одной с этой падалью я не хочу. Оживет еще, прости, господи! Я — пойду, пожалуй, мальчик мой. Я бы тебя отблагодарила, но — тороплюсь, право слово.
— Но, — Гравер растерянно развел руками, — что же мне делать с… со всем этим? Я…
— А делай что хочешь, — Констанс выпрямилась, глянула на Гравера с усмешкой и не спеша подошла к зеркалу. Накрутила на палец локон. Увидела там косое отражение — безобразно расставленные подошвы сапог бывшего супруга, мигнула и кивнула им, точно прощаясь. — А я — пойду, пожалуй.
Однако, поворотившись к двери, отшатнулась, увидев сухую, как древо в пустыне, фигуру старика Нормана. Он стоял возле косяка, скрестив на груди руки.
— Одну минуту, госпожа Стерн. Вы ведь не хотите оставить нас двоих наедине с нашей с вами общей бедой?
— Вот что, господин Норман, — Констанс с трудом подавила испуг. — Я не знаю, что здесь произошло. И знать не желаю. Поэтому…
— Вы ведь не думаете, госпожа Стерн, — так
же невозмутимо, точно не расслышав ее вовсе, продолжал старик Норман, — что я позволю вам спровадить на виселицу моего непутевого друга, а самим, после всего этого, зажить вольной богатой вдовой? Каппа полагает, что это было бы некорректно.Каппа в чулане ответила богатырским лаем.
— На виселицу? Его? Да к чему это мне. Мне нет до него никакого дела.
— Знаю. Потому и прошу вас настоятельно — погодить.
— Меня ждут, — холодно и зло бросила Констанс и даже попыталась оттолкнуть старика Нормана в сторону.
— Ошибаетесь, сударыня, — старик Норман улыбнулся и для верности пинком распахнул дверь. — Как видите, там никого нет. Присцилла только что сказала вашему лакею и кучеру, что супруга вашего тут сегодня не бывало, а что вы здесь задержитесь по своему делу, а когда в них будет нужда, за ними пришлют посыльного.
— Чего вы от меня хотите? — голос Констанс ссохся от страха и ненависти.
— Всего-то навсего, чтоб вы выполнили свой долг — предали земле бренный остов супруга вашего. А мы вам поможем. Я прочту молитву, вы поцелуете покойника в лоб. А он сделает все остальное. И чем больше людей увидят, как мы втроем повезем среди ночи рогожный куль на двуколке, тем меньше будет у вас шансов безнаказанно исковеркать ему жизнь.
— Но послушайте! — Констанс выкрикнула и затихла, точно прислушиваясь. — Послушайте! — она уже перешла на шепот. — Ведь я никак не виновата в… в смерти моего мужа.
— А кто тут говорит о вине? Вины, мадам, в философском плане вообще не существует. Существует лишь стечение обстоятельств. А они, мадам, таковы, что вы искренне желали смерти вашего супруга, а нынче поздно вечером покинули дом, после чего супруг ваш пропал без следа, что у вас есть любовник, которому вы подарили золотой перстень покойной первой жены Уго Стерна, за что последний обещал обоим вам поломать хребты. Довольно или продолжить?
— Оставьте ее, господин Норман, — угрюмо произнес молчавший доселе Гравер, — это я убил Уго Стерна. Пырнул его в бок. Я один. Ни она, ни вы тут ни при чем. Я один и отвечу ежели надо будет.
Констанс быстро закивала головой, точно Гравер испрашивал ее согласия и глянула на него с благодарностью, а на старика Нормана — с надеждой.
— Знаешь, мальчик мой, — вздохнул в ответ старик Норман, — я в жизни натворил много глупостей, особенно в твои годы. Однако всякий раз возле меня находился, благодаренье Богу, человек, который не позволял мне довести дурость до конца. Слушай меня и не рыпайся, ибо сейчас для тебя я есмь альфа и омега… Однако мы время ведем впустую. Зови Присциллу, пусть поищет куль, да попросторней. После запряжешь двуколку. А мы покудова с мадам Стерн сделаем остальное. Берите ведро и тряпку, мадам! Вы ведь не всю жизнь были родовитой леди, не так ли?!
К рассвету следующего дня бренная плоть Уго Стерна, завернутая в грубую рогожу, упокоилась в заброшенной штольне неподалеку от города.
Гравер и старик Норман довезли Констанс Стерн до дома. Она спрыгнула с двуколки и быстро зашагала к массивным литым воротам. Гравер вдруг вскочил, ринулся было за нею, но старик Норман с неожиданной силой ухватил его за ворот, как щенка, и воротил на место. «Сидеть на месте, сукин сын!» — прошипел он ему в ухо.
— Госпожа Стерн! У вас подол испачкан глиной! Застирайте сами, не доверяйтесь горничной.