Гравер
Шрифт:
Когда посыльный привел наконец сонную и раздраженную Присциллу, крику и суеты стало еще больше. Мальчик очумело метался между ними, начисто забыв и о хозяине, и о всех его поручениях. Присцилла кляла последними словами и Гравера, и мальчишку, и роженицу, а более всего — свою злополучную судьбу, которая вечно сталкивает ее с олухами.
Схватки на какое-то время прекратились.
— Эй, красавчик, — подала голос женщина. — Подойди-ка сюда.
— Вы это мне?
— Кому ж еще, господи!
Голос у нее был прерывистый, задушенный, речь ей давалась с трудом. Гравер подошел ближе и присел
— Да ты впрямь красавчик, парень. Это кто ж тебя так?
Гравера передернуло от невольного воспоминания.
— Не видал, кто, — ответил он, не удержался и усмехнулся.
— Так бывает?
— Бывает всяко. Не понимаю, зачем вы меня это спрашиваете.
— Сама не знаю. У меня маловато времени. Слушай, а тебя звать-то как?
— Меня редко зовут по имени. Хочешь назвать — зови Гравер.
— Хорошо, Гравер. Я вот что сказать-то хотела. Если что-то случится со мной — ну мало ли! Так вот, ежели что случится, мальчика назовете Иден. Да. Самое подходящее будет для него имя. Ну а коли девочка родится, так пусть будет Дороти.
— А что может случиться?
— Сам же сказал — бывает всяко. И еще. Никому не говори про меня, ладно? Никому. Отродясь ты меня не видывал. Ребенка можешь сдать в приют, коли уж так придется. Только соври что-нибудь. Бог простит. Он не такое прощает. Человечек ты одинокий, куда тебе вошкаться с чужим дитем! Но про меня — никому — ни слова. Потому что худо будет и ему, и тебе. Я правду говорю… Самое смешное, я всегда говорю правду, а мне не верят. Приходится врать… А будут спрашивать — скажи, подбросили на порог. Выхожу, мол, а оно и лежит… Я должна была вытравить этот плод, понимаешь. Я поклялась, а куда было деваться. На Святом распятии поклялась. Человек, который держал Распятие в руках, шутить не станет. Вот так! Поклялась Иисусу убить в утробе свое дитя! И получается, что Спаситель принял мою клятву. Так вот, он-то принял, а я — передумала.
— Ну а если всё обойдется, куда пойдешь?
— А не решила пока. Не могу всё зараз решать. Вот выживу, там и подумаю. А не выживу, так и думать не надобно. Пусть Господь подумает, он, говорят, добрый. А сейчас — поди, позови ту бабку. Злая она. Это хорошо. Жалостливым верить нельзя. Жалостливые сегодня пожалеют, завтра продадут. А злая или уж на порог не пустит, но если пустит, то уж не продаст. Иди, говорю, скорее, кажется, началось.
Через час женщина родила девочку. Молока у нее не было, и Присцилла дала младенцу козьего молока. Роженице налила аперитива с тем же козьим молоком. Та, выпив, попросила еще, однако не дождалась и уснула.
А утром она исчезла. От нее остался лишь дешевый кустарный медальон с прядью русых волос и скверной литографией, на коей была изображена женщина, отдаленно напоминавшая владелицу медальона, с неестественно румяным лицом и роскошными кудрями.
— Ты ведь не сдашь Дороти в приют? — спросила Присцилла, сверля его глазами. Она сидела на скамье, покачивая
и прижимая к себе плачущую девочку.— Но…
— Только попробуй избавиться от нее. Я тебе глаза выцарапаю, если только посмеешь, чертов урод!
— Я хотел сказать — по-моему, вы делаете ей больно. И еще…
— Это я делаю ей больно?! — свирепо вскинулась Присцилла и тотчас сникла. — Пусть уж она со мной останется. Никто не узнает, Богом клянусь. С мальчишкой посыльным я сама переговорю, да так, что у него память на сто лет отшибет…
Через неделю в дом пожаловал хорошо одетый господин в длиннополом, отороченном мехом плаще с массивной серебряной застежкой возле шеи, в широкой шляпе из синего фетра, в высоких ботфортах и с изящной палисандровой тростью. Лицо же господина, в противоположность одежде, было лишено и тени благородства и напоминало булыжную мостовую. Он снял шляпу и небрежно сунул ее Граверу.
— Поди, позови хозяина.
— Я хозяин, — ответил невозмутимо Гравер и повесил шляпу на крюк.
— Ты? — незваный гость глумливо хохотнул. — Ну, ты так ты. Тем лучше. Скажи-ка, любезный, а не появлялась ли в доме, или где поблизости, некая дама по имени Гризелла Фирлинг? Только врать не вздумай.
— С чего бы мне врать, господин хороший. Однако, право же, отродясь такого имени не слыхивали. Гризелла…
— Она могла назваться как угодно. Хоть Марией Магдалиной. Одета так себе. И главное… — гость многозначительно скрестил ладони возле живота. — Понял?
— А чего не понять. Толстуха, что ли? Толстух у нас тут в округе не счесть. Может, и Гризелла среди них есть. Чудное, право, имечко. Гризелла…
— Брюхатая она, дурак! — раздраженно возвысил голос гость. — Беременная. Не понял еще?
— Как не понять. Да только я никакой вам не дурак. Хоть кого спросите. И не видали мы тут никаких брюхатых Гризелл.
Гость презрительно фыркнул и пристально огляделся.
— Там кто-нибудь есть? — он указал тростью наверх.
— Может, кто и есть, господин хороший. Да только вам то к чему это знать?
— А ну дай я гляну! — он хотел бесцеремонно отстранить Гравера в сторону, однако тот непоколебимо остался на месте.
— Нечего вам там смотреть, господин хороший. Я ведь, слава богу, у себя дома. И вам бы пора. Домой. Темно на дворе.
— Я буду делать то, что сочту нужным, — лицо гостя покрылось сизыми пятнами. Он толкнул Гравера пятернею в грудь, перехватил поудобнее трость и даже замахнулся, однако наткнулся взглядом на полыхнувшие по-волчьи зрачки Гравера.
— Да! Будете делать. Как сочтете нужным. Покудова не полетите с лесенки, милостивый государь. Вы б не доводили до греха.
Гость опешил, отступил на шаг.
— Ну ты, братец, и дурак, — сказал он медленно, даже с оттенком сожаления в голосе. — Знал бы, во что ввязался. Объяснил бы тебе, да ведь не поймешь. Я — что. Мне что скажут, то сделаю. Должность моя такая. А ты себе жизнь подпортил. И это — в самом наилучшем случае.
— Шляпу не позабудьте, почтеннейший, — кивнул в ответ Гравер.
— Плохо наше дело, сдается мне, — шепотом сказала Присцилла, спустившись по лестнице. — Чует мое сердце.