Грань креста
Шрифт:
Я обращаюсь к ней по-своему, называя ее Линой. Она напоминает мне тебя, такая же сильная, гордая и независимая с виду, а внутри – просто мягкая, слабая женщина, ищущая опоры и тепла.
Обнимаю шею хищницы, утыкаюсь лицом в короткий серебристый мех, пахнущий непривычно резковато, но приятно.
Как я любил твой запах! Ты умела пахнуть потрясающе замечательно. Должно быть, завяжи мне глаза – сумел бы разыскать в любой толпе по неповторимому аромату твоей кожи…
Мне нравилось прикасаться к ней языком – трогать им темное, словно от йода, неровное пятно
Стесняешься:
– Зачем меня облизывать? Я же невкусная.
– Вкусная, – заверяю искренне.
– Соленая и противная, – протестуешь, смущенно отворачиваясь.
Правда соленая. Больше пьешь – больше хочется.
Я потерся о бархатную шкуру Владычицы Ночи, смахивая с глаз непрошеную слезинку. Бережно погладил хищницу, почесал между лопаток. Она прогнулась под рукой, грустно взглянула на меня, перекатила по языку лопающийся шарик моего имени:
– Са-ша… Зачем плачешь? О чем?
– О том, что потерял.
– Тобой еще не все потеряно, пришедший издалека.
– Разве?
Холод синего пламени вонзился мне прямо в зрачки. Лина покачала головой:
– Да, ты и впрямь так думаешь. Напрасно. Придется тебя познакомить кое с кем.
Бесшумным пружинистым прыжком гостья перенеслась на край болота и, издав низкий горловой звук, протянула лапу к трясине. Блеклый болотный огонек прыгнул к ней и замер меж сверкающих игл острых когтей. Лина вернулась ко мне, привстав одной лапой на бампер, аккуратно поместила мерцающий отблеск на щетку стеклоочистителя.
– Извини, Са-ша. Мне придется уйти. Он не станет при мне разговаривать.
И исчезла, как исчезала всегда – была и нет, без звука, без движения. Просто пропала. Я, взглянув на огонек, увидел, что то был не просто язычок пламени – он имел форму наподобие игрушечного зверька, только колебался от движений ночного воздуха.
– Ты кто? – спросил я его тихонько.
– Не помню…
– У тебя есть имя?
– Не знаю…
– Ты откуда?
– Не помню…
– Что же ты помнишь, в конце-то концов?
Огонек заколебался сильнее.
– Мне кажется… Я когда-то был живым, настоящим. По-моему, я где-то жил… Мне смутно мерещится иногда что-то вроде дома, но я не уверен, я не могу вспомнить… Это не так уж плохо – быть огоньком, но страшно потерять все воспоминания. Совсем-совсем потерять…
И попросил, уменьшившись:
– Отнеси меня, пожалуйста, обратно, а то я погасну. Завидую тебе, ты счастливый, человек.
– Если бы!
– Не спорь. У тебя есть память. Ты еще можешь помнить…
В растерянности я перенес своего удивительного собеседника на кочку и оторопело полез в кабину вездехода.
Патрик плакал навзрыд, уткнувшись лбом в баранку. Проснувшаяся Люси бегала по приборной доске, не зная, что делать. Я схватил водителя за плечо, грубо потряс. Тот чуть-чуть опомнился, приподнял голову.
– В чем дело?
В ответ – новые слезы. Сильный, крепкий парень,
не стесняясь, скулил и всхлипывал, как ребенок.– Ну что, говори! Приказываю!
По-детски размазывая грязь на лице кулаком, пилот еле-еле вымолвил:
– Эти… Огни… Стрельбы…
– Что?!
– На ночных стрельбах… Мы использовали их вместо мишеней. Хорошо видно, если попадешь – брызги разлетаются… – И, плача навзрыд, с подвыванием: – Клянусь вам, клянусь! Я не знал, что они живые!
Глава девятая
– За медицинской помощью? Конечно, обращался. Сегодня вечером ваши приезжали. Две такие молоденькие девочки, симпатичные. Сказали, чтобы в больницу собирался и ждал перевозку. Это, как я понимаю, вы?
– Ну, строго говоря, мы не перевозочная бригада, но в больницу ехать вам придется действительно с нами. Есть какие-либо возражения?
– Да нет, что вы.
– Вот и ладушки. Разрешите посмотреть направление на госпитализацию?
– Пожалуйста-пожалуйста.
Люси зашуршала бумагой. Ее, похоже, совершенно не беспокоила удивительная наружность пациента, к которому нас прислали.
Я толкую не о желто-коричневой коже лица и апельсиновых белках глаз. С этим-то как раз все ясно. За то гепатит в просторечье желтухой и зовут.
Но вот коротенькие изогнутые коготки на кончиках тонких пальцев и огромные, как пальмовые листья, полупрозрачные уши в клинику заболевания явно не вписываются. И не отрастают от вируса клыки во рту. Пусть не столь убедительные, как у старшего диспетчера «Скорой» – волкообразной Лизаветы, но все же заметные.
А так – чем не человек. Закутался, несмотря на душную ночь, в толстый шерстяной плед, дрожит крупной дрожью так, что зубы лязгают. Знать, температура высокая. Лицо изможденное, осунувшееся. Худо бедолаге. Сочувствую. Сам переболел, когда в армии служил, так что все прелести желтухи испытал на собственной шкуре.
Мой доктор завершила изучение бумаг, свернула их и запрыгнула ко мне на руку.
– Все в порядке. Пойдемте в машину.
Я поднял руку к плечу, давая начальнице возможность перебраться туда, не бегая по моей одежде. Мне почему-то всегда кажется, что вид цепляющегося за рукав доктора умаляет авторитет Рат в глазах пациентов, поэтому и стараюсь переместить ее максимально уважительным способом. Наверное, я не очень ошибаюсь, не зря же Люси редко залезает ко мне в карман при больных, а вне вызова ее подчас оттуда силой не выгонишь.
Больной плетется за мной в автомобиль, волоча в одной руке сумку с харчами и туалетными принадлежностями, а другой придерживая у горла накинутый на плечи плед.
– Пригните голову. Ага, вот так. Устраивайтесь, как вам удобнее. Места много. Если хотите прилечь – пожалуйста.
– Благодарю вас. – Он сворачивается клубочком на носилках, худой рукой натягивая свое покрывало повыше. Озноб не прекращается. Пошарив под носилками, я выволок оттуда старое пальто без одного рукава и набросил его поверх пледа. Больной благодарно кивает.