Головастик
Шрифт:
— Сбиваю ферзем, шах и мат, — скучающим голосом оповестил мой оппонент, вставая из-за столика и выходя на балкон — должно быть, ему уже надоело меня обыгрывать. Винкл радостно захлопала в ладоши — я обиженно на нее покосился.
Я с немалым удивлением уставился на позицию, еще недавно казавшуюся мне беспроигрышной, пытаясь понять, как я мог не заметить черного ферзя. Механическая фигурка лежащей на краю стола белой королевы улыбалась изящно раскрашенным личиком.
Шахматы были дедовы; они стояли в Малой Розовой Гостиной между двумя креслами с клетчатой обивкой. Обычно этот столик использовался для поедания мороженого, но Аластор заявил, что это просто кощунственно; при этом вид у него был такой, что я не решился спорить. Потом он бережно извлекал холодные фарфоровые фигурки из бархатных ящичков, расставляя их по местам — я не стал говорить ему, что
Позволив компьютеру убрать фигуры, я вышел на балкон, привычно обойдя горшок с розами. За эти розы, а вовсе не за цвет обоев — они здесь светло-бежевые, — гостиная и получила свое название; это довольно красивая, просторная комната, в которой отец раньше проводил иногда "непринужденные беседы" с гостями из других Домов. Сейчас здесь только дед иногда играет с Биллом в шахматы.
— Винетт, а почему ты всегда радуешься, когда выигрывает Ал?.. — по-прежнему немного обиженно спросил я, опираясь на воздушные перильца и любуясь закатным солнцем, медленно уплывающим за горизонт.
Винкл пожала плечами; я сомневался, что она слышала мой вопрос — она как раз настраивала гитару, проглядывая страницу нотной тетради. Я сообразил, наконец, что же это вчера так звенело наверху — на окошко моей непосредственной сестренки в очередной раз уселась крылатая Евтерпа.
Аластор смотрел на гитару со странным выражением полного удовлетворения на лице — ему нравились ее песни.
А мне… мне они тоже нравятся. Вернее, нравились бы, если бы в них не было так много… смерти.
Я усмехнулся своим мыслям: а о чем еще ей осталось писать?..
Винкл, Винкл, моя малышка Головастик… когда в твоих волосах играет солнце, как сейчас, ты вся будто светишься изнутри потусторонним, неестественным светом… с такими длинными, спутанными зелеными косами, небрежно разметавшимися по спине, с бледной, аристократически белой кожей, в этом змеисто-зеленом платье ты кажешься русалкой — невероятной девушкой из озера, не принадлежащей нашему миру… А твои глаза… я не могу смотреть в твои глаза.
Я знаю, ты тоже боишься смерти. Но храбришься и убеждаешь меня в обратном — потому что я боюсь сильнее…
Винкл тронула струны, наконец; я замер, вглядываясь в далекие горы, усыпанные слепящими глаза солнечными бликами.
Кем считать себя — не знаю: Не жива и не мертва. Не сгораю в искрах рая, В ад дорога не близка.Я почувствовал, что, несмотря на легкий мотив, от песни мне ощутимо становится хуже. Особенно когда она поет вот так: улыбчиво, хоть и шепотом, ясным, чистым и… обреченным голосом.
Дивный вечер гаснет… свечи… Блики — в стеклах и в вине. Я сижу без дара речи… А закат исчез во тьме. Жить осталось — три седмицы: Врать — бессмысленно, смешно. Крутятся в колесах спицы, С каждым днем все ближе дно. Время — быстро, незаметно, Ускользает вдаль песком. Сколько слез, усмешек, песен Вдруг осталось за бортом! Не боюсь старушки-смерти: Мы идем по жизни в лад, Заберет когда-то всех ведь В свой холодный зимний сад. Жаль лишь мне, что не успела Я сказать, обнять, спросить… Смерть — она… неумолима… Обещай мне не грустить.Я дернулся; мои пальцы судорожно сжали тонкие перильца балкона. Аластор
выглядел подозрительно задумчивым.— Винетт, а… кто написал эту песню?.. — тихо спросил Ал; я заметил, что костяшки его пальцев тоже побелели.
— Младшая леди Дома, Алиса-Винкл Фииншир, — с непроницаемым лицом произнесла моя непокорная сестрица, наигрывая какой-то перебор, даже не зажимая аккорд — видимо, машинально и не вполне осознанно.
— А… кому она ее посвятила?..
Винкл помялась.
— Честно говоря, я не знаю, — немного смущенно созналась "подруга автора текстов" леди Винетт. — У нее был… молодой человек, но они, кажется, поссорились… я не уверена, Алиса редко мне рассказывает о нем…
— А, понятно, — довольно безразличным тоном произнес Аластор, хмурясь и напряженно вглядываясь в дикие, неухоженные поля и наш буйный сад, в котором садовник не слишком убедительно пытался выстричь из куста зайчика. Мода на подобные скульптуры давно прошла, но он оставался верен ей вот уже добрых тридцать лет; наш отец, впрочем, не препятствовал этому, потому что "зайчик" был больше похож на работу не очень талантливого, но старательного скульптора-кубиста. — Тор, а зачем вам в саду этот вепрь?..
Я пожал плечами.
Разговор упрямо не клеился, несмотря на то, что Винкл снова что-то сыграла — веселое, зажигательное и не вполне осмысленное, да и то не до конца. Я уныло ощипывал опавшую розу (опять убрать забыли, надо будет перенастроить киберов, разленились), Аластор рисовал в блокнотике миниатюрные фигурки людей, а моя сестрица отрабатывала переход в соль-бемоль-мажор из всех ей известных аккордов, что не лучшим образом сказывалось на психическом состоянии окружающих.
А я невольно залюбовался сестренкой — единственной из нас, кто сумел выучиться игре на малой арфе, гитаре, фортепьяно (обязательная ступень обучения для всех младших леди благородных Домов; даже несмотря на то, что толку с музыкального образования было чуть) и свирели — тут уже безо всякий учителей. Какой мальчишка не умеет насвистывать на дудочке?.. Я не умею, хотя она пыталась меня научить.
Она пишет стихи — не знаю, как они хороши с литературной точки зрения, но мне нравится. Да, я и сам пытался, но в "изящных искусствах" я был хуже круглого нуля — тот хотя бы даже и не старается.
Она неплохо (на мой почти профессиональный взгляд) программирует — хуже меня, но для девушки даже запомнить простейшие теги уже прогресс. Не знаю уж, как все это сочетается с ямбами и хореями… я никогда не спрашивал… я вообще многое не успел о ней узнать…
Она лучше меня, во всем — умная, старательная девушка, она могла бы принести роду Фииншир славу, помочь его процветанию и вернуть заслуженное кресло председателя Всеобщего Совета Домов — лет двадцать назад Глава Дома Фииншир являлся главой обоих Советов… удачно выйдя замуж и не потеряв хладнокровия, присущего всем потомкам нашей фамилии, она могла бы принести выгодный союз с чуждыми родами. Но отцу все равно: он видит лишь свою чистокровность, застившую ему глаза.
Честь Рода… прикрываясь ею от редких стрел, как щитом, человечество, похоже, уходит все дальше по дороге бесчеловечности.
На ужин подали картофель по-французски; не знаю, чем он отличается от обычной жареной картошки с луком и вбитым яйцом — вероятно, напыщенным названием.
В нашем доме не принято ждать опоздавших; ровно в семь отец или, в его отсутствие, дед вооружается вилкой и ножом, желает всем приятного аппетита и с аристократическим профессионализмом начинает разделку своей порции на микроскопические кусочки. Мы ему благородно киваем и занимаемся порциями своими; старательные киберы с белоснежными полотенцами бдительно следят, чтобы никто ничего не просыпал и не пролил, а если это не дай процессор случится, эта оплошность осталась незамеченной.
Отвлекать представителей рода Фииншир не принято; в семь утра, полдень и семь вечера жизнь нашей вилле замирает. Если отец услышит даже просто газонокосилку — будет страшная буря, которую лично я предпочту не наблюдать.
Аластор с нашими "милыми семейными посиделками" свыкся довольно быстро; однажды вечером мы попытались пересчитать все писаные и неписаные правила наших Домов, но сбились на пункте под номер четыреста семьдесят шесть. Я не сомневался, что этот список неполный, но вспоминать дальше у нас не было сил ни физических, ни духовных: я едва не умер, пока хохотал над изящной и серьезной формулировкой Аластора "всегда ходить с напыщенной рожей" (это был пункт сто двадцать четвертый, которым мы в тот момент сочли возможным пренебречь).