Головастик
Шрифт:
— Открой дверь, пожалуйста, — чуть спокойнее попросил я.
— Ты опоздаешь на завтрак.
— В гробу я видел этот завтрак.
Замок щелкнул; я отпер дверь и взбежал по ступеням, проклиная любимые отцовские лестницы.
Винкл сидела в глубоком вольтеровском кресле перед окном, вертела в руках дистанционный киберключ и отсутствующим взглядом смотрела на маленький парковый пруд и окольцовывающую его замощенную дорожку.
— Может, ты все-таки спустишься?.. — мягко спросил я, усаживаясь на подоконник так, чтобы не дать ей возможности на меня не смотреть. Я заметил, что глаза у нее заплаканные, а зеленое платье страшно помято (счастье, что ее не видит гувернантка). Кровать в углу комнаты была даже не расстелена.
— Что случилось, Головастик?..
— Ничего, — криво усмехнулась она. — Кого интересуют дела усопших досрочно?..
Я молча
Почему, почему боги прокляли именно ее?.. Она не создана для этого мира, она не заслужила этой смерти…
Не плачь, Головастик… такие, как ты, не должны плакать…
Почему я верю, что сейчас, через вихри времен, она услышит меня?..
— Почему, почему вы меня похоронили заранее?.. — шепчут ее непослушные губы, а мне хочется обнять ее, успокоить и сказать, что все будет хорошо — хоть я знаю, что эта заведомая ложь не сделает ее жизнь проще… — Да, у меня зеленые волосы, да, это генная мутация, да, я умру из-за нее через месяц, но почему, почему уже сейчас я считаюсь чуть ли не ходячим трупом?.. В ателье на меня смотрят, как на блаженную — зачем ей новое платье, когда надо намотать на лицо паранджу и уйти в монастырь, спешно замаливать грехи; если я смеюсь, все крутят пальцем у виска; а когда я гуляю по парку, все думают, что это я присматриваю место под могилу… Старший брат, родной брат, который далеком незабвенном прошлом играл со мной в аркады, теперь предлагает тихонько прирезать меня в застенках, чтобы не портить репутацию Дома!.. Я здесь — не младшая леди, а пленница, не имеющая права выйти за ограду… и даже спуститься на ужин, чтобы поглазеть на воспитанника! Меня стыдятся, меня запирают, все делают вид, что меня не существует… Мой отец говорит, что я не могу быть его дочерью, а мать прячет глаза, чтобы не видеть противного для нее лица… И все говорят о Долге и Чести чистокровного Рода Фииншир, надеясь, что я сама тихо повешусь до Контроля… Ведь я — позор, пятно на безупречной репутации Дома…
Мы сидели и молчали.
— Я знаю, ты не виноват… извини, я просто сорвалась…
— Ничего, я понимаю… может, все-таки пойдем на завтрак?..
— В таком виде?.. — грустно хмыкнула Винкл. — Впрочем, ладно… выйди, пожалуйста…
Я кивнул и скрылся за дверью, прислушиваясь к доносящимся звукам — шелесту тканей и плеску воды, и думая о генных проклятиях… и понимая, что, как это ни страшно, бороться с ними — бесполезно.
Она быстро привела себя в порядок — правда, глаза по-прежнему были красными и заплаканными, но теперь на ней было свежее белое платье, а волосы были в кои-то веки заплетены в косу. Ей не шли строгие прически; впрочем, я не сомневаюсь, она и сама об этом прекрасно знала.
После завтрака мы, собрав на кухне корзинку с едой — нелегально, разумеется, — тихонько сбежали из-под недостаточно бдительного контроля на конезавод, вознамерившись прогулять обед, а если получится, то еще и ужин. Я ничуть не сомневался, что отец будет крайне этим не доволен; впрочем, то не мои проблемы.
А вечером мы сидели в ее комнате, я на подоконнике, Винкл на ковре, и она тихонько наигрывала на гитаре грустную мелодию…
Балансируя на лезвии ножа, Я иду по сложной вязи дорог. Этот путь, коль выбран раз — навсегда, Он ведет из райских кущ — да в острог. Прячется он среди трав да кустов, Исколол он ноги мне до крови. Здесь блестит хрусталь разбитых миров, И никто мне не протянет руки. Этот путь жесток и очень далек. И не знаю я, куда он ведет. Все исчезло в сложной вязи дорог, Все осталось далеко позади. Не боюсь развилок я и мостов, И упрямо я иду по пути. Верится, что я найду хлеб и кров, Хоть и знаю я теперь — не дойти… Балансируя на лезвии ножа, Я иду по сложной вязи дорог. Этот путь, коль выбран раз — навсегда, Он ведет из райских кущ — да в острог…Я сидел на подоконнике, смотрел на несуществующий закат и думал о жизни, смерти и судьбе. А еще о своей Малышке Винкл, Головастике, девчушке с зелеными волосами, чьей жизни оставалось едва ли с месяц…
Следующим утром разбудивший меня Фернан, мой гувернер, высказал мне все, что он обо мне думает; должно быть, он со вчерашнего обеда готовил эту речь. После этого он отправил Марианн будить Винкл, а сам бдительно проследил, чтобы рубашка была отглажена, а галстук-бабочка был расположен точно по центру моей многострадальной шеи.
За завтраком мне мягко дали понять, что вся семья недовольна моим безответственным поведением; десертный прибор у моего места отсутствовал. Впрочем, я никогда не пылал особенной страстью к мороженому с фисташками, так что это не стало для меня серьезным ударом; к тому же я уже не в том возрасте, когда меня можно научить послушанию всего лишь лишением сладкого.
Еще отец вежливо намекнул, что знакомить Аластора с нашими территориями надлежит мне, и предложил начать с конезавода; я не воспылал особенным счастьем, но мое мнение явно не имело никакого значения.
— Леди Винетт, может быть, вы составите нам компанию?.. — предложил Аластор, облизывая десертную ложечку. Я с завистью покосился на его розетку с мороженым.
Отец не нашел, что возразить; и после завтрака мы, переодевшись, медленно и чинно пошли по бетонной дороге в сторону дальней громады стадиона.
Джинсы стесняют движения меньше классических брюк; но, несмотря на это, и я, и Аластор в них чувствуем себя довольно неуютно — сказывается излишне аристократическое воспитание; одна лишь Винкл выглядит совершенно беззаботной. Я залюбовался ее тонкой фигуркой, затянутой в светло-голубую ткань, и меня невольно кольнула зависть к ее избраннику, который будет видеть эту красоту ежедневно… я любил забывать о судьбе, ее ожидающей — сейчас это кажется мне трусостью.
Мы шли, а стадион не приближался; впрочем, расстояние обманчиво — от виллы до ипподрома всего-то минут десять пути.
Раньше, вспомнилось мне, здесь каждый месяц проводились скачки — забеги, конкур, фигурная езда, и на стадионах было не протолкнуться от гостей — еще бы, единственный конезавод, расположенный не на Земле, в который пускают почти всех желающих… В ложе можно было встретить, пожалуй, представителей всех Домов. Сколько в этот стадион было вбухано денег, страшно себе даже представить; и это даже не принимая во внимание зарплаты огромному персоналу, нужды самих лошадей, потери в пахотных землях… впрочем, окупился он, насколько мне известно, в первый же год.
Лошади… Марк, мой дед, обожал лошадей. Нас всех в обязательном порядке учили верховой езде — эдакое подобие старинной английской аристократии. Мы, потомки рода Фииншир, не пылали нездоровым энтузиазмом — седло довольно чувствительно травмировало чересчур нежную пятую точку, ноги и спина затекали от неудобного положения, а уж лучшей тренировки для пресса и вовсе придумать нельзя. К тому же лошадей потом надо мыть, им нужно перевязывать суставы перед всеми поездками, их нужно водить в инфракрасный "солярий" для пущего высыхания, а уж запах лошадиного пота… Мои старшие братья, к тому же, находили подобные занятия недостойными джентльменов. Мои сестры считали, что лошади — это страшные зверюги, и лучше бы к ним не приближаться. Мой отец только поощрял подобное отношение; из всего Рода лишь дядюшка Соалит одобрял увлечение Марка конным спортом, все остальные же лишь поминали тараканов в голове и давали старику наиграться в кавалерию.
Я же находил лошадь довольно нерациональным средством передвижения в современном мире, но вполне притягательной возможностью сбежать от представителей своей семейки. К тому же Винкл влюбилась в конезавод с первого мимолетного взгляда, и это чувство оказалось глубоким и взаимным.
Поэтому сейчас мы с Аластором мило беседовали о транспортных проблемах, причем я склонялся то в одну, то в другую сторону, раскачиваемый корзиной для пикника и гитарой своей бессовестной сестренки, а Винкл носилась вокруг нас по зелено-золотистому полю и собирала цветы.