Геракл
Шрифт:
Фионил знал и ждал эти колючие взгляды из-под ресниц, словно короткий удар клинка. Эту сверхъестественную живость движений и - темный румянец щек.
Ходила молва, богиня Гера зла, мстительна и ревнива. Ее месть не знает меры и идет до конца.
Фионил лишь один знал, сколько слез и страданий выпадало на долю царицы, сам будучи ее злым демоном-вестителем.
И он страстно желал этих мгновений, когда дух царицы восставал, и из несчастной она превращалась в всесильную, всевидящую и всемогущую богиню богинь.
Припомнилась история вероломного Зевса и девицы Ио. Часто неверный муж обманывал Геру с другими. Но иссякло
Гера была в бешенстве, когда узрела своего верного стоокого стража Аргуса сладко храпящим, а пещеру, где обитала Ио, пустой.
– Нет, великий Зевс!
– вскричала богиня.- Так-то вы делаете подарки любимой супруге?!
И из гнева богини, из ее растерянности и отчаяния возродился на свет огромный овод. Посланный Герой, настиг овод беглянку, бессловесную тварь Ио, и жалил, и кусал ее. Но кровавые укусы были не так болезненны и мучительны, как болело измученное сердце Геры. Отчаяния добавила весть из далекого Египта, что судьба подарила подлой воровке дитя. Мальчик вырос и стал первым царем Египта. Столетия минули с тех пор. Выросло новое поколение правителей и героев. Но и сейчас давняя обида на мужа время от времени туманила прекрасное чело царицы.
Это была нестерпимая жизнь: даже не догадываться, а знать, что муж отдается сладким любовным утехам с другой.
В который раз Гера решилась взглянуть на соперницу - земную женщину, прельстившую великого бога богов, самого славного и мудрого на светлом Олимпе.
Изгнанники
Молодая женщина тревожно вглядывалась в ночь за окном. Фивы лежали в объятиях ночи. Но сон не шел к юной царице. Тоска о муже Амфитрионе была отравлена жуткими видениями, омрачившими самый светлый праздник в жизни любой женщины.
Алкмена, прекрасная дочь царя Электриона, была счастлива лишь в детстве да ранней юности, когда роскошь и богатства отца давали юной царице все мыслимые удовольствия. Утро жизни улыбалось Алкмене.
Микены процветали. Жители города обитали в обилии и довольстве. Светлым воздушным дворцом возносилось над городом жилище великого царя Электриона.
Еще маленькой, на руках у няньки, Алкмена радостно смеялась, тыча пухлыми пальчиками в бродящие в долинах несметные стада ее отца.
Красивый дворец, украшенный колоннами и статуя- ми, резвые и веселые братья, затевавшие по утрам невообразимую возню, солнечный день, мазнувший утренним лучом по каменистой террасе, вздымающейся к самому небу - много ли надо для счастья молодой девушке?
Но больше всего Алкмена любила внезапные рассветы, когда дворец безмятежно спал, а девушка, откинув полог постели, сбегала по холодным ступеням, подсмеиваясь над храпящей старушкой-няней. Та с годами стала слеповата и глуховата, но с тем большей ревностностью оберегала покой своей любимицы.
Девушка спускалась к водопою, куда по утрам стекались стада из окрестных долин. Ей было забавно смотреть, как коровы долго и медленно втягивают
в себя воду мягкими губами. Телята, взбрыкивая и толкаясь, затевают битвы понарошку. И как поводят лиловым оком огромные быки, словно вырезанные из черного дерева.Любила Алкмена и песни пастуха Навсикла. Тот был черноглаз, черноволос, черная курчавая борода скрывала черты лица. Алкмене нравилось придумывать о пастухе разные глупости.
Нянюшка рассказывала, что там, где зеленые кроны застят небо, а колючие кустарники преграждают путнику тропу, в лесах живет дикое и непокорное племя кентавров. Любо-дорого глядеть, как врывается бешеным потоком дикий табун полулюдей-полуконей, скачет по горным кручам веселый и грозный кентавр, опережая сородичей.
В ужасе забиваются под кровли мирные жители, но нет пощады от неистовства табуна. И впереди всех скачет, поднимая пыльную мглу, чернобородый и черноглазый кентавр Навсикл. Додумать, каким образом жестокий и беспощадный кентавр обернулся в пастуха, Алкмена не успела.
– Опять задумалась, царица?
– Навсикл ласково потрепал кудри девушки и протянул ей незатейливую необожженную глиняную чашу, до краев пенящуюся теплым молоком.
Девушка с удовольствием отпробовала сладковатую жидкость, виновато кося глазом на пастуха. Ей и в самом деле пора бросить фантазировать небывалое, не то боги прогневаются и пошлют ей в женихи кривоногого и горбатого карлика. Алкмена на секунду представила себя рядом с уродцем. Сморщив нос, хихикнула. С каждым мгновением уродец становился все меньше, клюя носом землю, а она росла, вытягивалась, почти касаясь головой облаков.
Царица, стада уходят,- осторожно напомнил Навсикл.
Алкмена напоследок окинула взглядом речушку во всем блеске серебристых солнечных отражений. Омытые росой деревья клонили ветви к журчащей прохладе. Сладкий запах диких роз смешивался с жужжанием насекомых, деловито снующих у раскрытых бутонов.
Девушка, уколов палец, сорвала один из цветков. Ярко пунцовая роза еще жарче засияла в блестящих локонах Алкмены.
Пора было возвращаться, пока нянька не проснулась и не заметила пропажи юной царицы.
Не буря ли идет?
– вдруг встревожилась девушка, вглядываясь в дальнюю песчаную мглу на горизонте.
Навсикл из-под ладони присмотрелся.
Нет, царица, пожалуй, это не буря,- и заторопил Алкмену: - Будет тебе, о великая, ступай во дворец!
Но слишком странным и дивным показался ей голос пастуха. Алкмена заупрямилась:
Я - дочь великого царя и сама знаю, как должно мне поступать!
– гневно крикнула царица, но тут же сквозь маску властительницы проглянула любопытная молоденькая девушка: - А все же, Навсикл, чего ты так испугался?
Между тем пыльное облако приближалось, и уже был различим дерзкий топот несущихся лошадей.
Телебои!
– ответствовал пастух, вложив в слово всю ненависть и страх, которые испытывали пастушечьи племена при напоминании о конных варварах.
В фантазиях Алкмены была та доля правды, что в юности Навсикл и впрямь был вольнолюбив и свободен. Но не густые леса, а выженные солнцем равнины и долины с густыми зарослями трав были его обителью. Он родился и вырос среди кочевого племени скотоводов, и, верно, так и прожил бы свою жизнь, перегоняя с места на место тучных коров с лоснящимися от жира боками и тревожась лишь о новорожденных телках. Но судьба рассудила иначе.