Генетик
Шрифт:
— Совершенно верно. Но он-то видеть не хочет. А люди, напомню, видят только то, что хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности.
Боковым зрением Макрицын вдруг заметил какие-то силуэты справа от себя. Он повернулся и оторопел от неожиданности: изящной легкой походкой шла молодая женщина неотразимой красоты в малиновом газовом платье — это была Виолетта. Под руку ее держал старик лет восьмидесяти, ухоженный и очень дорого одетый. А параллельно им на велосипеде медленно ехал Шнейдерман. Едва разглядев соратника, Еврухерий моментально повернул голову в ту сторону, где несколько секунд назад были Боб
— Куда они направляются? — только и смог выдавить из себя ясновидящий.
— Еврухерий Николаевич, неужели вы не в курсе того, что как раз лет двадцать назад Виолетта сменила профессию и стала артисткой? — откликнулся Семен Моисеевич.
— Боб говорил.
— Так вот. У нее сегодня дебют. Творческое начало, так сказать, в кино идет сниматься.
— А что за старик рядом?
Космополит удивленно посмотрел на «коренного москвича» и очень эмоционально спросил:
— Друг мой, неужели вы не догадываетесь?!
Еврухерий помотал головой.
— Любовник ее, — кратко объяснил его собеседник.
— А почему Боб не видит? Он не хочет видеть?
— Нет, ему не позволяют видеть. Теперь, надеюсь, вы четко понимаете значение моего великого открытия?
— Да! — не раздумывая, ответил ясновидящий. — Люди видят только то, что они хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности, — повторил он слово в слово. И тут же продолжил мучить своего спутника: — Но любовник-то ей такой зачем? Виолетта же красавица, нормального могла бы найти.
Лицо Семена Моисеевича сделалось грустным, из груди вырвался глубокий вздох:
— Тяжело мне с вами, Еврухерий Николаевич, все с азов объяснять надо. Ну сами подумайте: баба из глухой провинции, медсестра, образования нет, таланта нет, и ни с того ни с сего — артистка…
Космополит на секунду прервался, о чем-то задумался и, словно извиняясь перед Еврухерием, произнес:
— Долго все это объяснять, а у нас времени нет — многое еще увидеть необходимо.
— А вы что, кратко изложить не можете?
Семен Моисеевич пристально посмотрел в глаза Макрицыну и произнес:
— Могу, но не уверен, что вы поймете.
— Да уж не дурней вас! — прозвучал дерзкий ответ.
— Что ж, — не обращая внимания на откровенный выпад, сказал космополит, — секретом это не является. Дайте карандаш и тетрадь, пожалуйста.
Ясновидящий выполнил просьбу. Размашистым почерком без соединения букв «полуфранцуз-полуеврей» быстро сделал запись, вернул принадлежности, и «коренной москвич» прочитал: «Творческое начало женщины опирается на финансовый конец мужчины». Как и предполагал космополит, краткое объяснение оказалось для Еврухерия слишком сложным. Семен Моисеевич вернул тетрадь и написал: «Постскриптум: касается бездарных особей. К большому искусству отношения не имеет».
— Все равно мудрено как-то вы мысли свои излагаете, — заключил Макрицын после прочтения дописанного. — Проще можно сказать?
— Куда же еще проще, уважаемый! — удивился космополит.
— Не понимаю я вас, — разозлился Макрицын, — по-вашему получается, чтобы женщина артисткой стала, мужчина должен без денег остаться?
— Понимайте как хотите, уважаемый, — вопрос не настолько важный, чтобы тратить на него уйму времени, — безразлично ответил космополит. Еврухерий напирал:
— Что же это тогда выходит: если у женщины нет мужчины с деньгами, да и еще
согласного разориться, то и артисткой ей не бывать, и в кино не сниматься?Семен Моисеевич снисходительно посмотрел на ясновидящего и, явно желая закрыть тему, ответил:
— Ну почему же, варианты всегда есть. Например, женщина может дважды сняться режиссером, но первый раз без камер.
Еврухерий разозлился не на шутку:
— Нет, вы точно меня за дурака считаете! Говорите так, чтобы я ничего не понял. Вы можете еще проще сказать?
Макрицын продолжал недоумевать, а Семен Моисеевич вдруг обнял его за шею. И до того фамильярность показалась ясновидящему неприятной, что вспыхнувший гнев вызвал приступ удушья. Попытка освободиться успехом не увенчалась. Еврухерий почувствовал, как давление вокруг шеи нарастает, уже почти перекрыв поступление воздуха в легкие, и рывком попытался освободиться. Раздался характерный звук рвущейся ткани…
Глава двадцать вторая
Голова ясновидящего дернулась в сторону, и поступление воздуха полностью прекратилось. Задыхаясь, Еврухерий рванулся вперед, но чудовищной силы удар головой в третий раз за ночь сотряс и остановил тело. С широко открытым ртом Макрицын метнулся в другую сторону и… упал с кровати. Удушье мгновенно исчезло. Он вскочил, подбежал к выключателю и зажег свет. Учащенно дыша, в полном смятении от непонимания происходящего, ясновидящий стоял в семейных трусах, босой, с выпученными от ужаса глазами.
Монотонно тикал будильник, легкий ветерок через форточку залетал в комнату, тревожа покой недавно выстиранных и отглаженных Тамарой Ивановной гардин. Тусклый свет электрической лампочки бросал укороченную тень Еврухерия на видавшую виды тумбочку и край кровати. Подушка и одеяло валялись на полу, а простыня отсутствовала. Вместо них на старом комковатом полосатом матрасе валялась раскрытая ученическая тетрадь, а чуть поодаль лежал простой карандаш.
Немного отдышавшись, Макрицын сделал шаг и с удивлением обнаружил простыню на себе — ее ослабленная петля обвилась вокруг шеи, но неудобства не доставляла. Освободившись от нее, Еврухерий с ненормально колотящимся сердцем сел на кровать. Сильно болела голова: обследование рукой засвидетельствовало три шишки, две из которых торчали на лбу.
«Меня избили и пытались задушить», — мелькнула догадка в сознании.
Он поднялся и мягким, крадущимся шагом вышел из спальни. Бесшумно обследовав квартиру и ничего подозрительного не обнаружив, Макрицын проверил входную дверь, но признаков взлома не нашел. Вернулся и вновь опустился на кровать.
— Странно… — произнес он, разглядывая исписанную необычным образом тетрадь: буквы располагались вверх тормашками, слова шли справа налево и, ко всему прочему, поднимались снизу вверх. — Почерк-то мой, но я никогда ничего подобного не писал.
Это было чистой правдой: Во-первых, Еврухерий Николаевич Макрицын действительно после окончания школы никогда и ни в каких целях не использовал ученические тетради. Привычка держать таковую на тумбочке возле кровати принадлежала Тамаре Ивановне: иногда она просыпалась среди ночи, чтобы по свежей памяти отразить интересный сон. В силу того, что последние несколько недель ночной покой женщины был не по годам крепок, белые в полоску страницы оставались чистыми. Ну а во-вторых, ясновидящий если что и писал, то уж точно не столь замысловатым образом.