Генерал Ермолов
Шрифт:
Завершив печальный обряд, служилый люд чинил амуницию и набирался сил перед возвращением в Грозную крепость. Жители Кетриси рубили лес в окрестных горах, перекрывали сожжённые крыши, чинили стены домов, оплакивали убитых. Полуденное солнце изливало на изуродованный войной аул тягучий зной. Купол небес блистал чистой голубизной. Об исчезнувшей бесследно Аймани и думать забыли.
Под командой Мадатова кроме двух сотен казаков состоял Ширванский пехотный полк, три роты конных егерей и две артиллерийские батареи. В таком составе не менее полугода назад войско вышло в поход из Тифлиса. По прибытии в Грозную крепость, под команду Мадатова была передана конница Аслан-хана — наследственного владетеля Кураха. Фёдор
— Салам, Фёдор, — приветствовал казака Аслан-хан. — Горные духи нашептали нам о твоих подвигах и о том, что брат наш Гасан ходил с тобою по плечам злой горы Мамисон. Так ли это?
— Да уж, — устало ответил Фёдор. — Гасан-ага, упокойник, был хорошим товарищем...
Аслан-хан вскочил. Покатился кубарем круглый столик с чайным прибором. В недоумении извлекая кинжалы из ножен, поднялись его сыновья.
— Расскажи, казак, поведай, какую смерть принял наш брат! Отними последнюю надежду увидеть его живым!
Фёдора оставила равнодушным и неподдельная скорбь Аслан-хана, и подозрительность его молодых сыновей.
— Он умер... я видел казнь... я смутно помню, забывчив стал. Не серчай, почтенный Аслан-хан...
— Ты ясно видел его гибель? Уверен, что Гасан мёртв? — владетель Кураха яростно тряс Фёдора за плечи.
— Не мни его так усердно, Аслан-хан, — вмешался присутствующий здесь же Мадатов. — Не видишь — парень ослабел и телом и, главное, головой. Геройство даром не проходит, ты же знаешь.
Янтарные очи владетеля Кураха наполнились слезами, красивое лицо обезобразила гримаса отчаяния.
— Одно помню ясно — он мёртв, мертвее не бывает, — вяло отвечал Фёдор. — Но умирал он не так уж страшно. Быстро умер... Ты расспроси Сюйду, твоё сиятельство, она была там, должна помнить...
Фёдор говорил долго и бессвязно, часто сбиваясь с языка нахчи на русскую речь так, словно мысли и слова путались в его усталой голове.
— Ты рвёшь мне сердце! Мой младший брат погиб... был предан позорной смерти, казнён простолюдином, выскочкой, бандитом... — седеющая борода Аслан-хана намокла от слёз.
— Они не поделили... богатства, сокровища... я думаю, те самые, что сулил Йовта их сиятельству...
— Богатства? — Аслан-хан оживился. — Рыская по горам между Мамисоном и Казбеком, Йовта-предатель разорил не один караван.
— Там камни, монеты, порошок опия. Гасан-ага забрал у Йовты часть добычи, — сказал Фёдор.
— Не тот ли это опий, которым лазутчица опоила тебя, казак, и моих солдат? — спросил Мадатов.
— Не брали мы в рот ни крошки, ни воды, ни пищи не вкушали, — бормотал Фёдор. — Её похитили горные духи, а солдатиков-бедолаг и вовсе убили...
— Бредит, несчастный! — капитан Михаил Петрович сокрушённо вздохнул.
— Это дело поправимо. — Мадатов вскочил с места, забегал по комнате. — Вот прибудем в Грозную — сразу в часовню тебя препроводят: тихая молитва, исповедь, причастие помогут тебе, казак.
— Ой, плохо дело, — Переверзев покачал головой. — Смотрите, ваше сиятельство, его трясёт, как в лихорадке!
— Это опийный дурман из него выходит. — Аслан-хан горько усмехнулся. — А тебе, генерал, скажу так: и я, и род мой намерен мстить убийцам Гасана-аги до конца. Мы пойдём с тобой к Грозной, и враг познает всю силу нашей злобы, острот наших пик. Пусть испытают натиск наших атак!
Владетель Кураха шаткой походкой вышел за порог. Сыновья его и свита,
грохоча железом доспехов, последовали за ним. Всех поглотила безлунная ночь.Войско приготовилось к новому походу. Ждали лишь прибытия фельдъегеря с указаниями от командующего.
Превозмогая апатию, Фёдор по мере сил помогал интендантской службе. Пригодились освоенные в юные годы навыки кузнеца. Он помогал перековывать лошадей, чинил сбрую, точил оружие.
Каждый день перед закатом он выводил Соколика на выпас. Смотрел, как солнце раскрашивает багрянцем снеговую шапку Казбека, вдыхал насыщенный ароматами трав воздух, слушал живые звуки земли. Звал её, отчаянно звал, теряя надёжу, погружаясь в отчаяние. И наконец она пришла. В первый раз ему показалось, что в густых зарослях шиповника мелькнул чёрный бок кабанчика. Охотничий инстинкт заставил Фёдора схватиться за ружьё. Он долго и тщетно всматривался в густую листву, испещрённую оранжевыми искрами плодов и нежными розовыми соцветиями.
— Хитрый, зверюга... — пробормотал казак.
Соколик стоял спокойно. Он лишь шевельнул острыми ушами, заслышав голос хозяина.
На следующий день погода испортилась. Солнечный диск едва просвечивал сквозь густую пелену тумана. Моросил противный предосенний дождичек. Фёдор изнемогая от тоски, бродил между камней с ружьём наготове, надеясь подстрелить зазевавшуюся куропатку. Со стороны Кетриси доносилось лошадиное ржание, стук топоров, гортанные выкрики, брань — обычные звуки, производимые готовящимся к выступлению войском. В тот день при нём было две лошади: Соколик и буйная Чиагаран, застоявшаяся и раздобревшая от гостеприимства Абдул-Вахаба. В тот день Фёдор оседлал её, чтоб не отвыкала от тяжести всадника, не забывала о подчинении. Соколик вольно носился без седла, полоща по ветру золотой гривой. Кобыла рвалась пуститься вскачь. Фёдор твёрдой рукой сдерживал её, говорил ласково:
— Куда мчаться надумала, пройдоха? Погоди! Не сегодня так завтра в путь-дорогу пустимся. Мигом опадут твои крутые бока, устанут быстрые ножки. Погоди, не рвися, успеешь...
Чиагаран то и дело сбивалась с рыси в галоп, словно манило её родное стойло иль почуяла она злого хищника, вставшего на свежий след. Фёдор слышал лишь яростный стук копыт да вой ветра в ушах. Папаха давно слетела с его головы. Кобыла неслась в гору туда, где между камней в зарослях колючего шиповника он вчера пытался выследить кабанчика. Внезапно Фёдор понял, что наслаждается бегом бешеной кобылы, что впервые за много дней тягучая тоска оставила его, выпала из седла. Сброшенная бешеной Чиагаран, ударилась оземь, осталась проклятая умирать среди камней. Фёдор захлёбывался влажным ветром, глаза застила влага. Охотничий азарт снова овладел им. Словно не выгуливал он застоявшуюся кобылу, а мчался во главе оравы таких же отважных охотников, вооружённый одной лишь рогатиной. Скакал по следам свирепой волчьей стаи. Вон они, вон мелькают меж камней серые хвосты. Вон горят кроваво внимательные глаза серых охотников. Неизбывная боль вырвалась из его тела вместе с бешеным воплем. Он орал и ревел. Так ревёт на вершине неприступной скалы рогатый тур, одержавший последнюю победу над непримиримым соперником. Так бушует громогласно бурный поток, пробивший себе дорогу через толщу скалы. Откуда-то сзади и слева он услышал ответное ржание верного Соколика. Внезапно наперерез Чиагаран из-за огромного лысого валуна выскочил Ушан. Выскочил и понёсся что есть мочи параллельным курсом, лишь немного опережая скачущую кобылицу. Перед глазами казака замелькали бурые пятна на его спине. И подумалось Фёдору тогда, что страшные события последних дней были лишь сонным наваждением. Что не вносил он бездыханное тело Мажита в семейный склеп владетелей Кетриси, что не видел он казни Йовты, что не лежала Аймани, скорчившись в клетке на зловонной соломе.
— Стой, Пляска! — хохоча кричал он кобыле. — Стой! Остановись!
Он подобрал поводья, крепче сжимал бока Чиагаран коленями. Чиагаран захрипела, высоко вскидывая голову. Ударила по каменистой почве передними копытами, закрутилась волчком.
— Стой, бешеная, хватит, довольно, — ласково приговаривал Фёдор, оглаживая её шею.
Ушан смотрел на них, повиливая обрубком хвоста. Фёдор спрыгнул с седла. Он ждал, он был уверен, что Аймани сию минуту выйдет к нему. Ещё миг — и он заключит её в объятия, вдохнёт полной грудью можжевеловый аромат.