Чтение онлайн

— Не-е-е, не так было. Как казака увели и снова из-под Йовты козлы выбили, а он, поганец, висит, дёргается, хрипит, но не умирает. Пришлось Фильке с Прохором на ногах да на плечах его виснуть. И то не сразу помогло. Потом, когда уж шея хрустнула, дёргаться и хрипеть перестал. Так умаялись, что начальство порешило девку пока не вздёргивать, а утра дождаться. Но вы не спите! Смотрите в оба! Всякое приключиться может!

Ночью Фёдора снова охватило странное оцепенение, словно его, как преступного Йовту, сковали кандалами, скрутили-спеленали тело, опоили дурманящим снадобьем. Он мог слышать, но слышал лишь ночные звуки разорённого войной аула: невнятный плач и причитания, стук топора, тревожное блеянье овец,

звуки неторопливых шагов часовых, их тихие голоса. Он лежал посредине клетки, широко раскинув в стороны руки. Неотрывно смотрел он в ясное ночное небо, усеянное искорками созвездий. Млечный Путь манил его и казалось, что уж поставил он яловый сапог на звёздную дорогу, уж натянул узду, и преданный Соколик доверчиво следует за ним. Услышал он и странное, сладостное звучание небесных светил, похожее на свист заревой птахи или на плеск каспийского прибоя в тихую погоду, или на невнятный шелест майского дождя в молодой листве. Он слышал щебет сойки и тревожный лай лисицы. Временами ему чудилось, будто огромная хищная птица машет над ним пропахшими свежей кровью крылами. Он видел вьющиеся по ветру рыжие волосы Аймани. Будто расплела она косы, нарядилась в голубое, расшитое золотом платье, взяла в руки бубен. Ах, как она плясала! Каблучки её алых туфелек выводили рваный ритм, ударяя в дощатый пол звериной клетки. Он видел, как развевались в бледных лучах рассветного светила её золотые пряди, как поднимался колоколом подол её синего платья, обнажая хрупкие лодыжки. Он слышал бряцанье золотых браслетов на её запястьях и звон подвесок на её ожерелье. Ритм танца то замедлялся, то вновь возрастал. Монотонные звуки бубна сопровождали тихое пение. Голос Аймани, низкий и пронзительный, подобно всепроникающему полуденному зною, отнимал остатки сил, завораживал, погружал в вязкую негу, усыплял.

Аймани так и не заговорила с ним, а у него не достало сил снова звать её.

На восходе, когда отпели петухи и пастух погнал коров на пастбище, казак попытался освободиться из тесных объятий странной дрёмы. Он повернулся набок. В серых сумерках оба, и Трифон, и Ванятка, казались крепко спящими. Оба лежали в одинаковых позах, на спине, широко разбросав в стороны руки. Тёмный силуэт в соседней клетке изменил своё положение. Похоже, и воительница прилегла. Спит? Фёдор попытался сесть, затем пополз. С немалым трудом, с головы до ног покрытый испариной, он уцепился ослабевшими руками за прутья решётки. Вот она, Аймани, рядом, совсем близко. Кажется, протяни руку — и сможешь дотронуться. Ан нет! Прутья не дают дотянуться.

«Как же ты легла так, милая? Или не онемели твои ноженьки, а ручки-то, ручки под себя подсунула! Болит, видать, избитое-израненное тельце. И жёстко лежать тебе на загаженной диким зверем соломе. И сама-то ты, как дикий зверёк, на верную смерть сородичами покинутый», — так думал Фёдор, превозмогая странную дурноту.

— Эй, парень! Как там тебя? Трифон? Иван? Поди-тка ближе, что скажу, эй! — шёпотом окликнул Фёдор. Но часовые не отзывались. В серых сумерках казак ясно видел их тела, перечёркнутые крест-накрест ремнями портупей.

— Эй, деревенщина! — позвал Фёдор в полный голос. — Если уж надумали спать на посту, так спите стоя, не то сержант осерчает и ко мне в клетку запрет!..

Солдаты не отзывались, Аймани не шелохнулась. Превозмогая слабость, Фёдор подобрался к решетчатой двери клетки. Тяжёлый замок висел на положенном ему месте и был заперт. Неподалёку, за княжеским домом бряцали колокольчики на шеях коров, да лениво взлаивали пастушьи псы. Фёдор, совершенно обессиленный, сполз на вонючую солому и провалился в сон.

— Нешто перепились, ваше высокородие?

— Ты у меня об этом спрашиваешь, паршивец?

— Нешто я виноват? Я предупреждал — коли перепьётесь, будете биты плетьми.

Фёдор услышал сначала торопливые шаги, затем будто что-то упало. Ружьё?

— Да он мёртв, Леонтьевич... Смотри: грудь пробита, а крови почти нет... Чем же она его так проткнула?

— Штыком, вашбродь. Гляньте: вон на штыке кровища... Ах ты, ах ты, бедолага, — запричитал сержант. Фёдору послышались в его голосе рыдания. Солнце нещадно пекло, под веками было красно, как в преисподней,

но казак решил пока не шевелиться и не размыкать век.

— Оба мертвы...

— А Тришку-то дважды пырнули! Нешто прокрался злодей из леса? Тогда зачем девку с собой не увёл? Вот она, лежит себе... А вдруг, тож мертва, а?!

— Клетка отперта. Где замок?

— Вот он, на земле валяется, вашбродь.

— Как она смогла совершить такое, Леонтьевич? Как уговорила их отпереть клетку? А что казак? Тоже мёртв?

— He-а... вроде дышит. Сами смотрите: грудя вздымается, храпит, как чёрт — значица живой.

Фёдор слышал, как скрипнула дверь соседей клетки, как тяжело, с присвистом, засопел взволнованный Леонтьевич.

Вашбродь, а девка-то... — и он задохнулся от волнения.

Фёдор приоткрыл глаза. Леонтьевич стоял на коленях рядом с Аймани и истово крестился. Не помня себя, Фёдор вскочил, бросился к прутьям клетки:

— Что с ней! Отвечай, изувер! Он мертва-а-а-а-а?!. — вопил казак, не помня себя. Он тряс и гнул прутья решётки, гнев и горе душили его, по жилам текли огненные реки. Внезапно струя ледяной воды ударила ему в лицо, сладковатая влага наполнила рот и ноздри, потекла по шее за ворот рубахи. Фёдор захлебнулся, закашлялся, затих.

— Ну, вот. Так-то оно лучше! — сказал капитан Переверзев. — Что за припадки?

— Немудрено, вашбродь. Сколько недель прожито среди иноверцев, словно в плену. Ни единой души родной, не с кем словом перемолвиться. Только кровь и чума кругом, чума и кровь... — вздыхал Леонтьевич. — Не волнуйся, служивый, нету тута твоей зазнобы. Испарилась. Бесы вынули тело из одёжи и отволокли, куда положено — прямиком в адское пекло. Нету, нету больше девки чеченской, не придётся руки марать, на глаголю её втаскивая.

Так причитая, сержант выбрался из клетки, неловкою поступью старого кавалериста поспешил к мёртвым товарищам, раскатал их шинельки, прикрыл безжизненные тела. Сам, утомлённый заботами, уселся, скрестив ноги в пыль двора, закурил.

Сквозь застилавшую глаза влагу Фёдор смотрел, как Переверзев полез в клетку, туда, где на зловонной соломе лежало неподвижное тело Аймани. Капитан осторожно тронул девушку за чёрный юфтевый сапожок. Обувка оказалась пустой, ноги отважной воительницы в ней не было. И чадра, и чёрная туника, и широкие плотного шёлка шаровары оказались всего лишь тряпьём, сложенным посреди клетки. Со стороны чудилось, будто пленница в глубоком отчаянии лежит в узилище, уткнувшись лицом в зловонную солому, а на поверку её там и не было вовсе.

— Ты не видел, как она ушла... — Переверзев испытующе посмотрел на Фёдора. — Нет, ты ничего не видел...

— Голая сбежала! — недоумевал Леонтьевич. — От дикий народ! Да вы, вашбродь, на казака не удивляйтесь! Он ить разведчик. Сколько времени в горах-то провёл? Смотрите: порток не скинул до сей поры, и рубаха на нём — значит, не до конца ещё одичал.

— Выпусти меня, вашбродь, — взмолился Фёдор. — Тороплюся я. По делу спешу в Грозную крепость.

— Э, нет, парень! Теперь до специального генеральского распоряжения тебе отряд не покинуть! А если ослушаешься... — Переверзев задумался лишь на минуту. — Для тебя пули не пожалеем.

На следующий день хоронили мёртвых. Весь день похоронная команда копала могилы, крушила кирками и лопатами каменистое чрево горы. Вечером под барабанный бой и звуки литавр прощались с павшими товарищами. Их тела лежали в ряд, обёрнутые кусками посконины [34] . Полковой священник, раскачивая кадило, холил по брустверу вдоль могильного рва. В воздухе витал удушливый запах тления.

Фёдор, выпущенный на волю из узилища, безучастно взирал на усталые, отрешённые лица. Он вместе со всеми шептал молитвы, осеняя себя крестным знамением, бросал комья твёрдой земли в раскрытые могилы. Если ему не находилось дела в похоронной команде, бродил как потерянный по улицам Кетриси, превращённого отрядом генерала Мадатова в военный лагерь. Бывало, из тумана полузабытья возникала озабоченная Сюйду. Внимательно смотрела на него зелёными глазами, предлагала вино и хлеб. Фёдор ел через силу, рассеянно благодарил княжну.