Чтение онлайн

Абдул-Вахаб окинул Фёдора тяжёлым взглядом, заговорил по-русски:

— Георгиевский кавалер? Давно воюешь?

— Нам так положено по уставу — вот и воюем, — ответил Фёдор.

— Наш друг, Ярмул, собирает войска к Грозной. Тревожно стало в горах. Князь Рустэм гоняет шайки, подстерегает в ущельях, казнит нещадно, а тут ещё чума. Мы ждём зимы, как благословения Всевышнего. Да-а-а-а, настали трудные времена.

Подали еду. На деревянные резные блюда были выложены нарезанный крупными ломтями козий сыр, куски дымящейся баранины, пряные травы, хлеб. В украшенных чеканкой высоких кувшинах подали вино. Гости и подданные Абдул-Вахаба

ели и пили медленно, сдабривая еду неторопливой беседой. В дверях толпилась молодёжь: девушки в высоких шапках, прикрытых цветными шалями с бахромой, джигиты, как и положено воинам в папахах и черкесках, с ножнами у пояса. Они попарно выходили на середину комнаты, джигиты, распрямив плечи, кружились вокруг плывущих павами девушек в такт тягуче-заунывным звукам пондура [32] .

Фёдор рассеянно наблюдал за ними, внимательно прислушиваясь к разговорам мужчин. А те толковали о войне, о новом жеребце охромевшего в схватках Абдул-Вахаба. Владетель Кетриси оказался весёлым человеком. Он шутил с Абубакаром, поминая Этэри-ханум. Сетовал, что давно не доводилось ему любоваться неувядающей красотой хозяйки Коби.

— Я оставил её одну, на попечение Очи. Йовта-поганец осмелел, посмел покушаться на мою дочь. Не видать ему моей Сюйду! Эх, ты зубоскалишь, брат, а мне не до шуток. Намеревался проводить дочь до самого Лорса, а ныне беспокойство завладело моей душой. Завтра же скачу назад, в Коби. А ты уж помоги. Отправь своего Хайбуллу вместе с ними.

— Не сомневайся, брат! Отправлю Хайбуллу вместе с отрядом. Я держу слово, данное Ярмулу. Вместе с Сюйду из Кетриси уйдёт двадцать джигитов. Больше отпустить не могу, сам понимаешь. По горам таскаются шайки головорезов Йовты. Они две недели держали закрытым перевал. Тот перевал, который русские называют Крестовым. А ты не горячись, брат. Поскачешь, когда Аллаху будет угодно.

— Не хитри, брат, — улыбнулся Абубакар. — Или тебе одному известна воля Аллаха?

— Посмотри внимательно туда, — Абдул-Вахаб указал полуобглоданной бараньей костью в сторону дверей. — На праздник в честь твоего приезда собрались красивейшие и знатнейшие женщины моей вотчины.

— Вздумал соблазнять меня? — засмеялся Абубакар.

Она вышла из-за спин дочерей Абдул-Вахаба. Но на этот раз не белая чадра покрывала её голову и плечи. Этэри-ханум оделась под стать дочерям Кетриси в высокую шапку и синий платок с бахромой. Раструбы на рукавах её платья покрывала затейливая вышивка. Она смотрела на супруга. В её ореховых очах плясало пламя лучины.

— Твоя нежная Этэри готова станцевать для тебя, мой господин, — сказала она.

Абубакар вскочил. Блюдо с едой слетело с трёхногой подставки на пол.

— Всё хорошо, мой господин. В Коби вместе с храбрым Очей остался русский гарнизон. Часть войска движется сюда, с ними обоз, пушки. А мы спешили, шли верхом, короткой дорогой, чтобы опередить тебя, мой господин и встретить нашу дочь под дружеским кровом.

Фёдор толкнул зазевавшего Мажита локтем да так, что тот едва не завалился на бок.

— Я ж говорил тебе, грамотей, вдарили разом не менее пяти пушек. Помнишь?

— Ой, Педар-ага, как же всё упомнить! Ты посмотри, как много девушек! Смотри!

Фёдор

ещё разок глянул в сторону Кетрисских девиц. Она стояла там. В чёрной одежде, только рыжей косы не видать. Головка покрыта по местному обычаю высокой шапкой. Поверх чудного головного убора накинут чёрный платок с бахромой по краям, чёрное платье с красными цветами, разбросанными по подолу, чёрные шальвары. На этот раз при ней не было оружия. Разве что кинжал покоился на своём обычном месте, в ножнах на наборном пояске из серебряных пластин.

— Наконец-то... — выдохнул казак, вскакивая с места.

Она, кивнув ему головкой, скрылась за дверью.

Фёдор выбежал на открытый воздух, под звёзды. Он озирался по сторонам, стараясь разыскать в наступивших сумерках чёрную тень. Но она не находилась. Он метнулся к коновязи. Кони дремали, опустив морды к яслям.

— Где ты? — простонал Фёдор. — Где ты, родная?

Она обняла его сзади, как когда-то давно в Лорсе.

Обняла крепко, прижалась грудью к спине, уткнулась щекой в плечо, сказала тихо:

— Теперь я вспомнила, как от тебя пахнет. Ты здоров, хвала Аллаху, ты здоров.

Бережно разняв объятия, он повернулся к ней лицом, обнял. Высокая шапка уроженки Кетриси упала с её головы, откатилась в темноту. Платок развязался, обнажая яркое золото волос. Фёдор целовал их, впитывая всем существом можжевеловый аромат. Шептал:

— А ты-то здорова ли?

— Устала немного. Мы... Этэри-ханум и я, так мчались... так мчались... — она задыхалась в его объятиях.

— Я устал.

— Устал? А обнимаешь крепко, — она улыбнулась. Он понял это так ясно, будто видел её лицо перед собой.

— Я устал ждать, я думал — ты предала, а ты...

Дверь открылась, пространство перед входом в дом Абдул-Вахаба осветилось. Фёдор разомкнул объятия.

— Бежим! — шепнула она, хватая его за рукав и повторяя: — Бежим, бежим!

Он проснулся на рассвете, словно от оплеухи. Уселся, огляделся вокруг, ожидая не найти Аймани рядом с собой. Но она была тут как тут. Лежала спиной к нему, свернулась калачиком, накрылась полой бурки.

— Всё хлеб. Хоть раз в жизни не сбежала тайком, — буркнул казак себе под нос. — Вот баба-то! Чума, да и только.

Он опустил твёрдую ладонь ей на плечо и тут же отдёрнул в испуге. Таким хрупким и тонким показалось ему тело таинственной воительницы.

— Зачем не спишь? — спросила она, не оборачивая головы.

— На волосы твои любуюсь. Что за чудо! Чистое золото! И ещё...

Фёдор умолк, припоминая виденный ночью страшный сон.

— Что? — она перевернулась на спину, потянулась не открывая глаз. Бледный свет падал на её лицо через прорехи в кое-как накрытой крыше. Она лежала в золоте волос, немного разомкнув порозовевшие губы.

— Эк я тебя нацеловал-то! С вечера бледная была, а теперь... Открой глазоньки, а. Неужто снова заснула? А я-то порасспросить тебя хотел.

— О чём? — она снова улыбнулась.

— О Гасане, о Йовте, обо всём...

— Ревность?

— Да как же мне не ревновать, коли всю ночь мне во сне упокойник Гасан грезился. Будто он с тобой на пару в студёной речке купается. Срамота!

— Вся наша жизнь лишь боль, бой, путь. Или, по-вашему — срамота!

— Э, нет! Срамота — это когда баба и мужик...