Франческа
Шрифт:
Чарли даже не улыбнулась этому нелепому выражению. Вместо этого она спросила, не связан ли этот разговор с летними событиями.
– Он связан очень много с чем, – ответил Чалле. – С событиями в Вестергётланде, с твоим употреблением алкоголя. И с тем, что у тебя усталый вид. В нашей профессии я не раз наблюдал, как очень толковые люди ломались, сгорая на работе, а я не могу себе позволить лишиться тебя.
– Ничего со мной не случится, – проговорила Чарли и с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Разве ты сам не говорил только что, будто незаменимых нет? Определись, пожалуйста, чего ты хочешь».
– Ты не можешь этого знать, истощение и выгорание нельзя победить усилием воли. Сама наверняка не хуже меня знаешь.
– Знаю, но если бы это было так,
– И это хорошо, – подхватил Чалле, – но я бы хотел, чтобы ты взяла несколько недель подряд. Может быть, когда это следствие закончится. Я тебя не заставляю, – добавил он, поймав взгляд Чарли, – но подумай об этом.
– Само собой. Я подумаю.
Чарли вышла из кабинета Чалле с легким ощущением удушья. Ей куда больше нравился Чалле в роли требовательного начальника, чем когда он пытался изображать заботливого папашу.
Если бы он хоть немного понимал, что для нее хорошо, он бы догадался, что длительный отпуск в таком состоянии стал бы для нее разрушительным. Чем она должна заполнять свои дни? Чтением? А потом? Велик риск, что она пойдет в бар и выпьет пива, а потом закажет еще и еще, а вернувшись затем на работу, будет нуждаться в восстановлении более, чем когда-либо.
Вернувшись в свой кабинет, Чарли продолжила кропотливые поиски людей из круга общения двух эстонских женщин. Запутанный клубок из кличек и прозвищ, незарегистрированных телефонов и тупиковых ходов. Чарли испытывала стресс от того, что следствие топчется на месте. На образцы ДНК, снятые с тел, соответствий в системе не обнаружилось, а немногочисленные полученные сигналы ни к чему не привели.
Через несколько часов она почувствовала, что нуждается в передышке. Чтобы немного отвлечься, она открыла Гугл и ввела имя Юхан Ру. Давненько она не проверяла, что он там еще написал. В поиске возникла статья, которую она раньше не читала. «Какая судьба постигла Франческу Мильд?» Чарли кликнула на ссылку, чтобы увидеть текст статьи. «В ночь с седьмого на восьмое октября 1989 года из фамильной усадьбы Гудхаммар, расположенной неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде, исчезла шестнадцатилетняя ученица школы-интерната Франческа Мильд». Чарли остановилась, а потом начала читать предложение с начала. «… неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде». И год – 1989. Почему никто ни словом не обмолвился об этой девушке, когда они искали Аннабель? Чарли покачала головой и продолжала читать. Родители уехали в гости, а Франческа и ее старшая сестра оставались дома одни. Сестра заснула рано и только утром следующего дня заметила отсутствие Франчески.
«Прошло двадцать семь лет с тех пор, как Франческа бесследно исчезла, но и по сей день неизвестно, какая судьба ее постигла. Версий выдвигалось немало. Ее паспорт отсутствовал, так что поначалу высказывалось предположение, что она исчезла по собственной воле».
Чарли прокрутила дальше, пробежав глазами строки о возможном самоубийстве, обследовании озера, допросе одноклассников, друзей и родственников. Все это ничего не дало. В статье приводилась большая фотография семейства Мильд на каменной лестнице перед фамильной усадьбой. Мужчина и женщина позади двух дочерей-подростков, которые на вид казались ровесницами. Все натянуто улыбались, кроме одной дочери, смотревшей в камеру взглядом горьким и упрямым. Франческа Мильд.
Ниже приводилась еще одна фотография. Учащиеся национальной школы-интерната Адамсберг в синей форме: мальчики в брюках, девочки в юбках в складочку. И тут – Франческа Мильд в более юном возрасте. Она стояла в первом ряду, единственная девочка, руки скрещены на груди.
Что же с ней случилось?
Взгляд Чарли упал на фамилию Юхана под статьей. Позвонить ему? Нет уж, к чему такие телодвижения?
Свет ударил мне в глаза, когда я вышла из ворот
больницы. Проведя больше недели в постели, я ощущала себя странно хрупкой. Казалось, за это время мир изменился и стал совсем другим. Не знаю точно, в чем дело – в цветах, звуках или в воздухе, но что-то сдвинулось с привычной оси. Я вцепилась в папину руку, закрыла глаза и дала ему отвести меня к машине.– Франческа, почему ты закрыла глаза? – спросила мама.
– Свет, – ответила я. – От всего этого света мне больно.
Папа снял мою ладонь со своей руки, но я продолжала стоять с закрытыми глазами, шаря перед собой руками. Прищурившись, я заметила, как мама взглянула на папу и покачала головой. Ей трудно принять, что я иногда веду себя как сумасшедшая.
– Куда мы едем? – спросила я, втиснувшись на заднее сиденье папиной спортивной машины. Учитывая длину моих ног, меня стоило бы посадить вперед, однако, думаю, ни одно событие в мире не может считаться достаточно серьезным, чтобы заставить маму покинуть переднее сиденье.
Папа ответил, что мы едем в Гудхаммар. Он перенес все встречи в Швейцарии. Только теперь до меня дошла серьезность ситуации. Никогда ранее папа не отменял и не переносил встреч. Встреча – это встреча, договоренность – это договоренность, а контракт – это контракт. А Гудхаммар – туда мы ездим только на праздники и в отпуск.
– И что? – спросила я. – Что мы будем делать в Гудхаммаре?
– Мы обсудим, как нам лучше помочь тебе, – ответил папа. – Нам надо все спокойно обговорить, прежде чем решить, как жить дальше.
– Почему мне нельзя вернуться в Адамсберг?
– Думаю, ты понимаешь почему, – ответил папа.
Я сказала, что совсем не понимаю. Если кто-то и должен покинуть школу, так это Хенрик Шернберг и его друзья.
– Я хочу, чтобы мы больше не говорили о Хенрике Шернберге, – сказал папа. – С ним мы уже закончили.
Я подумала, что никогда не закончу с Хенриком Шернбергом – не перестану думать о нем и о том, какое наказание он должен понести. Потому что если даже все так и было, как они в один голос утверждают, эта королевская компания, – что они вообще не видели Поля в тот вечер, все равно они виноваты в его смерти. С первого дня, как Поль появился в Адамсберге, они дразнили его за его одежду, его манеру жестикулировать, когда он говорил, за его диалект. Они издевались над ним за то, что он бесконечно читает, за его философские рассуждения на уроках, за его интерес к мозгу, телу, жизни и смерти. Даже его шуткам они не смеялись, хотя он был самым остроумным из нас. И это было не только психическое давление – сколько раз они натыкались на него в коридорах или задевали его мимоходом, словно он был невидимым.
«Я как лебедь, – говорил он, когда я спрашивала, как ему удается сдерживаться и не набить им всем морду. – Все это с меня стекает». Один раз я поправила его, сказав, что так говорят про гусей – это с гуся вода, а не с лебедя. Но Поль рассмеялся и ответил, что с лебедями все то же самое, холод никогда не добирается до кожи. Я возразила, сказав, что не знаю в точности механизмы отталкивания, однако наверняка есть причина, почему говорят «с гуся», а не «с лебедя». Потому что гуси к тому же еще и глупые. Говорят же, глупый как гусь.
Поль сказал, что он не глупый, просто ему плевать. Его не волнует, что о нем думает компания туполобых типов.
Поверила ли я ему, когда он это сказал? Помню, я подумала, что так наверняка лучше всего, как ни верти, – не слушать все эти оскорбления, дать им просто стечь с себя, но задним числом я поняла, что это не сработало. Должно быть, холод проник через все защитные слои в самое сердце Поля. И среди всего этого моя собственная сестра сошлась с Хенриком Шернбергом, самым вредным из них. И она не послала его даже после того, что случилось с Полем. Когда я спросила ее почему, она ответила так, словно мы были едва знакомы: «Сочувствую твоему горю, Франческа». И тут же заявила, что она верит Хенрику, любит его и что другой не может быть виноват в том, что кто-то покончил с собой.