Форсайты
Шрифт:
Флер прижала ладони к глазам, прогоняя сон, и поднялась со стула. Последний раз поглядев на Джона из дверей, она спустилась вниз. В кабинете ее ждал Фрэнсис.
– Вы давно тут? – спросила она, не в силах задумываться над тем, почему американец вообще здесь.
– Не больше часа. Ваша кастелянша проводила меня сюда. Она сказала, что Джон тут с вечера.
– Да, – ответила Флер, глядя американцу прямо в лицо, как всегда открытое, но теперь очень серьезное, и не заметила ни тени гневного возмущения. – С ним случилось несчастье.
– Попал под бомбежку. Я знаю.
Флер только вопросительно наклонила голову.
– Как ни грустно, я его вызвал к себе. А когда он не приехал, взял джип и попробовал его разыскать. На поиски ушла почти вся ночь.
Она уловила
– Его близкие просто с ума сходили от тревоги.
И почему она им не сообщила? Флер увидела этот вопрос в грустных глазах американца. Ну, честный ответ ему вряд ли понравится – что за всю ночь она просто ни разу о них не подумала. Не стоит его спрашивать, почему Джон отправился к нему на ночь глядя. И ответила так:
– Да, конечно. Я ведь тоже.
Фрэнсис выслушал ее ответ с быстрым косым взглядом и откинул голову привычным движением.
– Как он сейчас?
– Выкарабкивается. Если хотите подняться к нему, с ним мой врач, он вам все объяснит.
Фрэнсис молча кивнул, забрал со стола фуражку и перчатки и встал. В дверях он обернулся и сказал:
– Флер, я позвонил отсюда в Грин-Хилл. Надеюсь, вы не против? Они скоро приедут.
Флер чуть-чуть пожала плечами, но Фрэнсис словно прирос к порогу.
– Что-нибудь еще? – спросила она, и Фрэнсис медленно покачал головой.
– Да нет, пожалуй, – ответил он, опять быстро на нее взглянув. – Во всяком случае, ничего неотложного.
Она прислушивалась к легким шагам американца на ступеньках, а затем и к другому, более отдаленному звуку: где-то легкомысленный петух приветствовал пением пепельный рассвет.
Флер накинула пальто на плечи, через внутренний двор вышла на террасу и остановилась там, глядя невидящими глазами на почти зимний пейзаж. Светало, и газон перед ней был покрыт инеем, точно глазурью. Все застыло в полном безветрии. Лишь на вершине старого дуба нескончаемо каркали две вороны, и черные их перья глянцево блестели на фоне черных сучьев под туманным небом. Флер закуталась в пальто, прижала меховой воротник к лицу, машинально оберегаясь от холода, которого еще не почувствовала. Собственно, она не чувствовала ничего – только свою удаленность от всего сущего. И словно через плечо смотрела на то, что было вокруг, и на себя. Пожалуй, это были самые странные минуты в ее жизни.
Ощущала бы она себя так, если бы Джон все эти годы принадлежал ей? Как легко могло бы это произойти! Живи они вместе здесь, в Робин-Хилле, Джон, наверное, воевал бы, чего ему так хотелось. И мог бы вернуться к ней инвалидом, мог бы лежать наверху, как сейчас, но в их общей спальне, в их общей кровати. И, всю ночь ухаживая за ним, она ждала бы тогда появления сложного переплетения их родственников.
«Да, конечно, Холли… Вэл… Джун, поднимитесь к нему, но только на минутку. Я не хочу, чтобы он, вернувшись домой, переутомлялся!»
Приехала бы его мать? Вошла бы эта женщина хоть раз в этот дом, пока его хозяйка была бы она, дочь ненавистного первого мужа? Приедет ли она сейчас?
Флер почувствовала щипки холода на щеках и кончике носа, но продолжала стоять как стояла и даже не поежилась.
Она думала закрыться у себя в кабинете ко времени их появления, но здесь, на террасе, время словно остановилось. Из оцепенения ее вывел шум автомобиля, затормозившего у подъезда, и она кинулась в дом, в свою комнату.
Но опоздала: на полпути через двор она увидела ее – ее фигуру в раме открытой двери. Ирэн стояла, будто изваянная из камня: рука в перчатке прижата к сердцу, нога над последней ступенькой перед порогом. Она смотрела перед собой, словно во власти чар – или творя чары. Она чуть повернула голову, и темные глаза встретились с глазами Флер.
Флер не опустила глаз, но не увидела ожидаемого вызова в этом непроницаемом взгляде. (Наверное, и у нее такой же, подумала она.) Нет, эти глаза были полны только страшной пассивности – той, что так озадачивала Сомса, когда шестьдесят лет назад он жил
с Ирэн в их найтсбриджском маленьком доме – с предметом своей страсти и в полном отчуждении. И теперь то же особое свойство нервов озадачило его дочь. О чем думает эта женщина, застывшая статуей на ступеньках этого дома? Того, что ее любовник Босини построил для Сомса, того, что затем перешел к врагу Сомса Джолиону, которого она потом полюбила, чьей женой стала и родила ему сына Джона? Кто она, эта женщина, которая несравненной красотой порабощала и в конце концов губила всех любивших ее мужчин? Флер искала ответа в этом еще красивом лице – и не находила. А та не защищалась, не объясняла, не бросала вызова. И вдруг Флер поняла причину.«Это же ее дом, – подумала она. – Пусть я его купила, что изменилось? Потому что им владеет она. Как старинный замок – призракам, так этот дом принадлежит ей!»
Неизмеримое мгновение они продолжали стоять так, связанные узами, не поддающимися измерению. Затем Флер отступила к стене, а Ирэн безмолвно прошла мимо нее и поднялась по лестнице, как сон, тающий в первых проблесках дня.
Флер торопливо направилась к себе в кабинет и не обернулась, когда сзади ее окликнул голос Холли.
На стуле Флер теперь сидела Ирэн, и точно так же все в ней говорило о беззаветной любви к раненому, который оставался без сознания и не мог заметить смены действующих лиц. Энн маялась в ногах отцовской кровати, чувствуя себя иудой и не решаясь взглянуть на него, а Вэл и Холли разговаривали в коридоре со старшей медсестрой. Она пересказала им события ночи – в той мере, в какой сама узнала о них от кастелянши, которую сменила утром. Собственно, она знала только записанное в его карту: из-за ожогов у него некоторое время держалась очень высокая температура, но теперь худшее уже позади.
Когда сестра ушла, Вэл сказал Холли:
– Думаю, нам надо благодарить Флер, что он выдержал…
За эти доброжелательные слова он был вознагражден быстрым, ранящим взглядом Ирэн, и затем жена ущипнула его запястье. Первый он совершенно не понял, а второе объяснило, что это не его ума дело и ему лучше помолчать. Реакции Энн никто не заметил. Она стояла у окна и смотрела на газон, где иней постепенно отступал под лучами бледно-желтого солнца.
Примерно три четверти часа спустя Флер в кабинете услышала, как они все вместе спускаются по лестнице. Все это время она простояла, не меняя позы, перед своим письменным столом спиной к нему, судорожно сжимая обеими руками его край. Посетители остановились во внутреннем дворе, но Флер осталась стоять как стояла. Но когда из комнаты, которая некогда была гостиной Ирэн, к ним вышел Фрэнсис, что-то говоря о ранних пташках, Флер перешла к полуоткрытой двери своего кабинета, чтобы послушать, оставаясь невидимой. Имеет же она право узнать, будут ли они говорить о ней – и что именно!
В бывшей гостиной Ирэн Фрэнсис поболтал с летчиками – теми самыми ранними пташками, но прежде успел задать кое-какие вопросы кастелянше. Она торопилась уехать – доктор Траскотт покинул их больше часа назад, и она хотела, чтобы с ней тоже считались. Однако американский офицер заговорил с ней так любезно, что она задержалась на несколько минут без всякого раздражения. Когда они прощались, Фрэнсис не сомневался, что заметно яснее представляет себе общую ситуацию. Одна фраза кастелянши была особенно многозначительной. Когда он спросил, действительно ли леди Монт просидела с раненым всю ночь, кастелянша ответила утвердительно и добавила: «Ну просто ангел, ангел!»
И в гостиной, где Фрэнсис предсказал, что двое его молодых собеседников начнут отплясывать джигу, едва получат по искусственной ноге, он продолжал собирать по кусочкам общую картину.
Он еще в самом начале понял, что между Флер и его зятем что-то было. Тогда, в первый раз, он не пробыл в биметаллической гостиной и двух минут, как угадал, что они не просто троюродные брат и сестра, во всяком случае, если не теперь, то в прошлом. И он знал, что, так сказать, помехой была мать Джона. Что тогда сказала о ней Флер?