Форсайты
Шрифт:
– Спасибо. Я видел на днях выставку вашего неоформалиста. Вот он, как мне представляется, на переднем крае.
– Разумеется! – В голосе Джун прозвучало торжество. Из всех ее бесчисленных «хромоножек», как их называл ее дед, художников, которых она опекала, никому еще не требовалось таких гигантских инвестиций ее веры в их гений, как этому Суслову. – Что вы о нем думаете?
Майкл уловил в этом ее вопросе и гордость, и одновременно вызов. Вынужденный лавировать между тем, что на самом деле думает об этом художнике, и необходимостью наилучшим образом выразить свое мнение его покровительнице, Майкл совершил ошибку –
– Его работы показались мне…
– Только, пожалуйста, не говорите, что его работы показались вам интересными! Люди всегда это говорят, когда им что-то не нравится, но они считают, что должно нравиться.
– Я вообще-то хотел сказать – «фаталистичными».
– А!
– Только…
– Что – только?
Настоящий терьер!
– Видите ли, в них слишком много энергии, и потому они не убеждают, что он смирился.
В кои-то веки подбородок Джун опустился.
– Простите. Я забыла, что вы человек, способный чувствовать. Но вы, конечно, не Форсайт, так что почему бы вам быть лишенным этой способности?
Старушка отпила из чашки, кажется, она была очень довольна собой.
– Знаете, он пишет в трансе, – продолжала она. – Так он погружается в подсознание. Да, он совершенно прав, – это единственный путь. Он хочет, чтобы люди увидели правду, и бросает ее им в лицо во всей неприукрашенной простоте. Вот почему он назвал свой шедевр «Финальный анализ». – И заключила радостно: – Он гений!
История не сохранила полного списка опекаемых Джун «хромоножек», которые удостоились этого титула за свои творения, но имя им было легион. Суслов просто оказался последним и потому стал для Джун самой яркой звездой на небосклоне ее безграничной веры.
Майкл испугался, что она вовлечет его в детальное обсуждение уникального таланта этого русского, и попытался переменить тему.
– Мой сын сказал, что это похоже на схему строения атома, – заметил он, насмешливо блеснув глазами, но Джун не заметила насмешки и просто проехалась по нему:
– Вот именно! Фундаментальная истина! Все научные открытия сначала были предвосхищены искусством. – Но потом как-то странно посмотрела на Майкла. – Ваш сын проницателен. Возможно, в вашей семье растет еще один ценитель живописи.
У Майкла у самого было такое подозрение, но он не признался бы в этом даже под пыткой. Хозяин и гостья замолчали. Ее слова о подсознании вернули мысли Майкла к Уилфриду.
– У меня был друг, поэт, он бы вступил в диалог с вашим художником. Он был великий поборник режущего лезвия правды. По-моему, он считал, что только ради него и стоит жить.
– А! Истинный поэт. Вы потеряли этого друга?
Майкл изумился – какая тонкая интуиция! Но потом понял, что сам сказал – «был друг», и она имеет в виду, что жизнь их развела.
– Он утонул, где-то далеко в Азии. Он верил, что следует своей судьбе, живя так, как требует его правда. Конечно, он и умер, как того требовала его правда.
– Грустно.
Старушка вздернула подбородок с совсем другой, восторженной гордостью, взгляд ее устремился далеко, в глубины памяти.
– Тысячу лет назад, задолго до того, как вы родились на свет, я познакомилась с одним талантливым архитектором, который считал, что красота – это истина, за которую стоит отдать жизнь.
–
И он ее отдал?– Да, – еле слышно произнесла она.
Джун снова поглядела на Майкла, и ее лицо заметно смягчилось, его это тронуло, и он улыбнулся сочувственно, хотя и не знал, чему сочувствует.
– Что ж… Я пришла не для того, чтобы говорить о выставке, хотя выставка очень…
– Интересная?
На лице миниатюрной старушки появилось некое подобие улыбки. Улыбка возникла не внутри, скорее это было всего лишь сокращение лицевых мускулов, но все равно она произвела должное воздействие.
– Вы, Майкл, мне нравитесь. Всегда нравились, с самого начала, и очень хотелось, чтобы жизнь вам досталась более легкая. У вас дар видеть комическое, а наша семья, видит Бог, им обделена.
Майклу вдруг вспомнилось то сообщение в газете. И он вперил взгляд в свою чашку, потом вынул из чая ложечкой микроскопическую чаинку.
– Вы слышали о жене моего брата? – спросила Джун.
Он очень серьезно посмотрел на нее.
– Да. Я очень огорчен.
Старушка неотрывно глядела ему в глаза, и он добавил:
– Мы оба очень огорчены.
– Благодарю вас, – с трудом проговорила она и вдруг взорвалась гневом: – Какая страшная потеря! Ей едва исполнилось тридцать, совсем еще ребенок! – Джун обежала взглядом гостиную, словно ища, где бы спрятаться от собственной ярости. – Такой бессмысленный несчастный случай, погибнуть на верховой прогулке!
– Да, – тихо воскликнул Майкл и кивнул. Что помешало ему сказать: «Я понимаю»?
– Ужасно… – продолжила Джун уже спокойно, выплеснув эмоции, и болезненно вздрогнула, – первая жена моего отца, то есть моя мать… вы, наверное, не знаете, но она погибла точно так же. Как страшно думать, что человеческая судьба предопределена.
Майкл снова кивнул и погрузился в изучение камина. И вдруг его озарило: он понял, зачем она пришла. Этот ее неожиданный визит вовсе не был случайным, теперь он это знал точно. И на лице появилось несвойственное ему жесткое выражение. Он приготовился к неизбежной атаке на фланг, который он так доверчиво оставил незащищенным.
– «Omnipotens fortuna et ineluctabile fatum» [46] , – услышал он собственный голос, которым словно бы хотел заполнить зловещую паузу.
Подняв голову, Майкл вздрогнул, увидев, что горящие глаза Джун уже сверлят его и что даже сейчас она все еще пытается рассчитать подходящий момент. Бедняжка, она славилась поразительной бестактностью.
– Вергилий, – пояснил Майкл буднично. – Домашнее задание моего сына. – И он улыбнулся в последней великодушной попытке остановить ее. – Эней оплакивает свою неотвратимую судьбу.
Наступила пауза, она длилась, длилась… Майкл терпеливо ждал.
– Вы и Флер по-прежнему счастливы?
Вот оно!
– Надеюсь, – сказал он.
Вопреки решимости не поддаваться на провокацию, он произнес это слово резко, даже жестко. И добавил:
– Конечно.
– Прошу вас, не надо защищаться! – воскликнула Джун. Она торопливо поставила чашку на поднос, тонкий фарфор звякнул о серебро.
– Дорогой мой, я вовсе не хочу вас ранить. Я только хочу сделать так, чтобы никто больше не страдал. Мой маленький брат сейчас так… – ее ничем не занятые руки заметались, точно птицы в силках… – он сейчас так беззащитен… Я только хотела сказать, что Флер не должна…