Форсайты
Шрифт:
Поэтому, когда в тот вечер она вернулась к себе в «Попларс», разве что вдумчивый анализ повторов в ее собственной судьбе – хотя вряд ли подобного подвига можно было ожидать от кого-то из Форсайтов – мог навести Джун на мысль, что всего двадцать четыре часа с небольшим отделяют ее от известия об очередной беде, пришедшей в разгар лета.
И эта весть, пришедшая по телефону из Грин-Хилла в воскресенье вечером, вызвала коллизию самых разнообразных чувств в груди Джун Форсайт, в ее сердце, весь пыл которого уходил так или иначе на борьбу с окружающим миром и его бездушием. Обычно воодушевляющаяся в предвкушении борьбы, на этот раз Джун оказалась вовлеченной в конфликт, перспектива участвовать в котором ее не слишком радовала. На этот раз чутье не сработало, и она никак не могла разобраться в своих чувствах. Бесспорно, то, что произошло, было трагично, бессмысленно и тем более трагично. Кроме того, раннюю
Джон позвонил ей в субботу – Холли не было, а его мать еще не приехала из Парижа, и ему не к кому было обратиться, кроме как к Джун. Она приехала незамедлительно, проделав весь путь до Суссекса на такси, не тратя времени на сборы, оставив лишь распоряжение, чтобы вещи, которые могут понадобиться ей в случае продолжительного пребывания там, были высланы следом. Все остальные соображения она просто откинула. Ее заместителю, которому прежде не давались никакие мало-мальски ответственные поручения, было доверено управлять делами галереи; «гений в изгнании» Суслов мог и сам о себе позаботиться; другие «убогие» могут и подождать.
И вот сейчас, помогая брату управляться с двумя малыми детьми, часами успокаивать, утешать, убаюкивать их, маленьких, дрожащих, плачущих, она почувствовала, что что-то в ее иссохшей груди шевельнулось и начало расцветать, как душистые нежные цветы июня – ее месяца. Невыразимая печаль, придавившая их всех, освежающим дождем пролилась в ее зачерствевшую душу. Потребность в ней – вот что давало ей силы.
Потребность! Для Джун это слово звучало как «священный долг», было драгоценно, как мирра. Наконец-то в ее длинной жизни у кого-то действительно возникла нужда в ней, во всем, что она могла дать.
Глава 16
На «бирже» Форсайтов
«Очень молодой» Роджер, уже слегка полысевший, с наметившимся животиком, хромающий после ранения, полученного на последней войне, да еще привыкший нюхать табак, был на самом деле далеко не молод, а приближался к пятидесятилетию. Остатки его шевелюры были рыжевато-русого цвета, а серые глаза на худом лице с ярко выраженным фамильным подбородком смотрели по-прежнему зорко и проницательно. Он сейчас был единственным представителем Форсайтов в адвокатской конторе «Кингсон» – точнее «Каскотт, Кингсон и Форсайт, солиситоры и поверенные», – и к счастью, у этого Форсайта оказался гораздо более отзывчивый характер, чем у всех его предшественников на этом посту.
До слияния с «Каскотт, Холлидей и Кингсон» семейная контора называлась «Форсайт, Бастерд и Форсайт», хотя если кто-то когда-то и видел Бастерда, он об этом так никому и не поведал. Двое первых Форсайтов были Джеймс и его сын Сомс, однако ко времени слияния, которое произошло в 1900 году, Джеймс уже давно отошел от дел, и все понимали, что едва ли он протянет больше года; Каскотт же и Холлидей вообще давным-давно умерли. После споров о том, кого из умерших или умирающих следует указать, было решено, что следует оставить всего три имени, причем под Форсайтами подразумевались все остальные. Более того, Сомс стал партнером лишь номинально, потому что собственный развод в том же году не оставил ему иного выбора, как устраниться от активного участия в деле. Продолжать общение с клиентами, людьми, которые считали его образцом дальновидности, высоко ценили его мудрые советы, теперь, после публичного унижения, пережитого во время бракоразводного процесса «Форсайт против Форсайт и Форсайта», – нет, ни за что!
Двоюродный племянник Сомса Роджер всегда питал слабость к старикану. Никто не назвал бы «дядю Сомса» обаятельнейшим из людей, однако он всегда был основательным и надежным и ставил во главу угла вечные ценности. Чем старше становился сам Роджер, тем больше он ценил викторианскую эпоху с ее принципами. И именно это глубочайшее уважение к нравственным устоям старшего поколения побудило его сегодня, незадолго до вечернего часа пик, отправиться в метро на станцию Мэншн-Хаус, чтобы навестить свою тетю, – ровно через неделю после того, как он сообщил ей о смерти ее старой горничной. В кармане у него лежал пакет, а в пакете – старая-престарая белая лаковая коробочка, и он не имел ни малейшего представления, откуда она взялась. Зная только, что коробочка эта – и в самом деле древняя, покоробившаяся от сырости и времени, – была единственной вещью, которую покойная владелица поместья «Элмз» в Истбурне особо упомянула в завещании и последней воле как завещательный дар старой служанки своей «доброй дорогой хозяйке миссис Уинифрид Дарти». Роджер представить себе не
мог, что тетя Уинифрид будет делать с этой коробочкой, однако намеревался честно выполнить свой долг и передать завещанное.Будучи поверенным клана Форсайтов, и потому выступая в нынешних обстоятельствах не только в интересах старой служанки, но и своей тети, Роджер должен был также, согласно завещанию Смизер, распорядиться о продаже остального ее имущества, а затем передать вырученные деньги в Гэмпширский приют для бездомных животных. Когда Роджер приехал в Истбурн и увидел это самое «имущество», которое сторож успел уложить в несколько картонных коробок, он сразу же дал ему пять шиллингов и попросил отвезти все в ближайший магазин, торгующий подержанными вещами, и отдать вырученные деньги на благотворительные цели. Вернувшись в свою контору на Олд-Джеври, Роджер выписал чек на пятьдесят фунтов из собственных средств и послал его от имени Смизер в приют для бездомных животных.
В тот же вечер, спустившись со второго этажа фешенебельного салона «Аспри» и предвкушая прогулку по светло-зеленому ковру нижней галереи к отделу ювелирного антиквариата и далее к выходу на Албермарл-стрит, Селия и Сисили Кардиган увидели привидение. Боже, неужели это он? Не может быть!.. Конечно, он! В том самом отделе, куда они направлялись, в небрежно-элегантной позе стоял у прилавка не кто иной, как сеньор Баррантес, которого им коротко представили на Грин-стрит чуть больше недели назад. Какая удача! Они еще успеют с ним встретиться и возобновить знакомство и потом успеть на чаепитие к тете Уинифрид. Им удивительно повезло!
Выйдя из салона «Аспри» через вращающуюся дверь на Бонд-стрит, Александер Баррантес остановился на идеально подметенном тротуаре и стал раздумывать, не заглянуть ли ему сначала к миссис Уинифрид Дарти, а потом уж вернуться в гостиницу. Несколько прохожих внимательно поглядели на аргентинца, но он не обратил на них никакого внимания. Когда он наконец пошел все-таки не на Грин-стрит, а направо, к Парк-лейн, в свою гостиницу, на лице его играла загадочная улыбка.
Выражение «Форсайтовская биржа» придумал в далекие восьмидесятые годы насмешник и острослов Джордж Форсайт. Его сразу же подхватили, и в самом деле – разве вся семья собиралась в доме Тимоти не для того, чтобы судить и рядить, сплетничать и судачить, ища подтверждения чуть прошелестевшим слухам и едва родившимся подозрениям? «Форсайтовская биржа» – точнее не придумаешь!
Теперь, спустя пятьдесят с лишним лет, когда «биржа Форсайтов» переместилась из дома дяди Тимоти на Бейсуотер-роуд в дом его племянницы Уинифрид на Грин-стрит, роль присяжного остряка и балагура перешла – вернее, он взял ее на себя по собственной воле – к внуку двоюродного брата Джорджа, Сентджону Хеймену. Он всю жизнь, сколько себя помнил, мечтал сочинить крылатое выражение.
И сейчас, спустя ровно неделю после того, как Уинифрид получила известие о двух смертях, случившихся в один день, этот тощий долговязый отпрыск рода Форсайтов, – названный Сентджоном в честь деда (его отец, именовавшийся Джералдом, погиб до его рождения, чего мать Сентджона ему так и не простила), – сидел у своей двоюродной бабушки.
До получения известия о происшедших одновременно двух печальных событиях, Сентджон был убежден, что еще долгое время главной обсуждаемой персоной на Forsyter Arbendblat [31] будет оставаться загадочный аргентинец Флер, с которым он еще не успел познакомиться лично. Но теперь все изменилось, Баррантес на этой неделе переместился на второй план. Это поставило Сентджона в очень и очень затруднительное положение. Его лишили идеального объекта шуточек и зубоскальства, такого давно не было, – в последний раз ему повезло, когда у тети Уинифрид сняли гипс с ноги после очередного падения, – и он остро ощущал утрату. Попробуй найди что-то забавное в похоронах, особенно если не обязан на них присутствовать. К тому же, размышлял он, невозможно сочувствовать человеку, которого никогда в жизни не видел; хотя, пожалуй, нет, – этому бедняге как раз посочувствовать можно. Потерять жену в таком нелепом несчастном случае. Она, как удалось узнать Сентджону, была американка, – а Сентджон прилагал массу усилий, чтобы знать все. И тоже непонятно, как случилось, что кузен, которого Сентджон никогда не видел, женился на иностранке, ведь ни один Форсайт, насколько было известно, не брал в жены никого, кроме уроженок Лондона, предпочтительно в пределах Мейфэра. Сейчас, как говорили, кузен сам собирается уехать в Америку, – очень обидно, что они с Сентджоном так до сих пор и не познакомились. Н-да, все очень, очень странно, заключил Сентджон; почему смерть женщины, которую согласно всем имеющимся сведениям никто из завсегдатаев «биржи Форсайтов», кроме его двоюродной бабушки, никогда не видел, вызвала такое волнение?