Чтение онлайн

Человек повернулся к Аллегри. Лица не было видно, но художник знал, что тот улыбается. Он сыграл короткую ноту.

У ног Аллегри выросла роза.

Каждый лепесток искрился светом, как горный ручей, по полупрозрачному стебельку и жилам листьев текли жизненные токи. Они выглядели то как светящиеся желтые точки, отчего казалось, будто внутри розы летят очень маленькие светлячки, то напоминали зеленые или синие нити. Цветок колыхался, как стебли водорослей при штиле.

Аллегри не мог наглядеться. Роза была совершенна. Волшебник с флейтой создал ее прямо из головы, настолько реальную, что все остальное просто меркло перед

ней. И, что самое невероятное… она благоухала. Никогда раньше запахи не появлялись в его снах.

Аллегри услышал скрип песка и поднял голову. Человек подошел к нему и протянул флейту. Лица по-прежнему не было видно.

Затем сон кончился. Он оставил ощущение горечи — Аллегри так и не смог взять флейту в руки; но в нем была и надежда.

Где-то в мире существовал такой инструмент, художник не просто верил в это, он — знал. Краски и кисти отныне потеряли для него смысл: чем он всю жизнь занимался, как не рисованием бесконечных черновиков и набросков, в сравнении с тем, что могла флейта?

Он перенес свой сон на холст, и эта картина стала последним его произведением, шедевром творчества мастера Эль Аллегри. Больше художник не рисовал.

Утром служанка нашла деньги — горсть золотых монет с изображением альбатроса — и записку от хозяина.

"Что хотите, то и делайте с домом. Картину продайте. Э.А.".

До столицы архипелага было два дня пути неспешной рысью, однако Аллегри так не терпелось там оказаться, что он едва не загнал лошадь до смерти, и уже утром следующего дня вступил в город. Лошадь вяло брыкалась. Чувствовалось, что ей очень хотелось сбросить седока, но воспитание и усталость не позволяли ей это сделать.

Аллегри спешился. Мышцы ног сводило от боли — все-таки ему было пятьдесят пять, а не пятнадцать, и кроме того, он вообще не любил конные прогулки. Особенно длительные.

Из всех людей в этот час на площади были только стражники и нищие, расположившиеся по разным ее сторонам. Бродяги спешно наводили марафет: грим, культи, ароматические смеси для "гноящихся язв", рваная одежда… Все шло в ход. Они знали — чем отвратней выглядишь, тем быстрее тебе подадут.

Стражники видели этот спектакль каждый день, и он их совершенно не интересовал. Некоторые из них зевали, а другие ковырялись в носу и мечтательно щурились, ожидая конца своей смены.

Появление Аллегри привлекло всеобщее внимание. Нищие сразу поняли, что у человека в рыбацкой одежде лошади не может быть по определению, и потихоньку, по одному, стали прибиваться к художнику. Сначала они просто просили, а потом, когда образовалась толпа, обнаглели и начали хватать художника за одежду. Один даже сорвал шарф, за что получил не очень умелый, но ощутимый удар в плечо.

Денег они так и не добились, однако ко входу во Дворец Мьон Аллегри подошел с крайне назойливой свитой, которую пришлось разгонять стражам.

Во Дворце жил, пожалуй, его единственный друг — и по совместительству, настоящий король Архипелага Чайка, Мирлинд. Вообще-то, эту должность занимал его дядя Долин, однако тот куда лучше управлялся с бутылкой, чем с государством.

Дворец Мьон в народе иногда называли "раковиной". Он резко отличался от остальных домов столицы, да и вообще архипелага, и виной тому было желание королей продемонстрировать свою магическую силу. Спирально закрученная башня нависала над городом, опираясь только на полуовальный вход и не падая, несмотря на крен в тридцать пять градусов

в сторону центра. Те, кто видел ее впервые, пугались не на шутку, к вящему удовольствию местных жителей.

Сам Аллегри искренне считал ее уродливой и не стеснялся говорить об этом Мирлинду. Тот, однако, только смеялся в ответ.

Аллегри провели в холл, гигантское помещение с бледно-голубыми, перламутрового оттенка стенами. Тот же безумный архитектор разбросал по ним целую сеть овальных окон разного размера, и теперь на полу лежал причудливый узор из пятен солнца.

Ожидая короля, Аллегри рассеянно прохаживался по этому узору, не замечая, что кроме него, в холле появился еще один человек. Тот возник словно из ниоткуда, и, увидев художника, застыл на месте.

— Аллегри? — наконец, спросил он.

Художник вздрогнул и обернулся. Лицо мужчины показалось ему знакомым, вот только… более взрослым, что ли?

— Редмонд?

Тот улыбнулся, рябые, в оспинах щеки приподнялись к вискам. Редмонд Мьон не мог находиться на солнце больше десяти минут — кожа начинала зудеть и покрывалась сыпью. Поэтому днем путь на улицу был ему заказан.

Помимо этого, у него, пожалуй, у единственного из знати в столице, а может, и на всем архипелаге Чайка, не было дара к магии. Вкупе с его вечной сутулостью и непереносимостью солнца это сделало его почти инвалидом в глазах окружающих, и отношение к нему было соответствующее, жалостливо-брезгливое. Хотя видят боги, он заслуживал лучшего, хотя бы за свой ум.

Художнику, в силу склада характера, было наплевать на то, что Редмонд не способен колдовать, и поэтому к младшему брату Мирлинда он относился с вежливым равнодушием. Однако даже этого оказалось достаточно, чтобы Редмонд успел привязаться к художнику, за то короткое время, что тот жил в столице.

Да и сам Аллегри, если уж на то пошло, относился к нему если не как к другу, то, по крайней мере, с большей симпатией, чем ко всем людям. Иногда они спорили о современных живописцах и древнем искусстве Агатхи, и художник получал искреннее удовольствие от этих бесед.

Вот и сейчас он, несмотря на тяжелое путешествие, был рад видеть его видеть.

Мужчины раскланялись.

— Какими судьбами? — спросил Редмонд, и в этот момент в холл вошел его старший брат.

Мирлинд уверенным шагом человека, облеченного властью, направился к художнику. Вслед за ним, чуть ли не падая под тяжестью бумаг, семенил его секретарь. Оба, судя по всему, работали уже несколько часов. Король рано вставал, и слугам приходилось к этому приноравливаться.

По лицу Редмонда пробежала тень, которая, впрочем, тотчас же сменилась улыбкой.

Мирлинд посмотрел на брата. Тот, без лишних слов, направился к дверям в жилые покои, так и не попрощавшись с Аллегри.

Король и художник обнялись.

— Боги, сколько лет я тебя не видел!

— Всего лишь четыре года, — сказал Аллегри. — Не так уж и много. Как там моя жена?

— Не знаю, но Алис говорит, что грызет слуг и разносит сплетни.

— Значит, ничего не изменилось, — резюмировал художник. Мирлинд отпустил секретаря и проводил друга в свой кабинет.

— С чем пожаловал? — спросил он, удобно устроившись на кресле, которое больше напоминало трон. Аллегри же, вместо того, чтобы опуститься напротив стола, сел на пристенную лавку. Он уже не первый раз был здесь, и помнил, что кресло для посетителей только выглядело мягким и удобным.