Чтение онлайн

Я в ужасе: вблизи он выглядит еще более жирным, еще более красномордым, еще более потным, и от него нестерпимо воняет перегаром. Он позволяет себе подмигнуть: «Привет-привет!» — словно бы так и надо. Я ничего не отвечаю, думаю, что пора спасаться бегством, но не решаюсь, страшно испугавшись, а вдруг он начнет меня преследовать за пределами кладбища — здесь-то, по крайней мере, со мной ничего случиться не может.

Священник начинает читать отходную молитву, красномордый, пользуясь этим, сию же секунду придвигается ко мне практически вплотную и шепчет:

— Мне этот кюре не слишком-то нравится: он проглатывает добрую половину слов… Закрыть глаза, так даже и не поймешь, где находишься — на похоронах или на крестинах, ничего не разобрать…

Я, по-прежнему вслушиваясь в речь священника, пытаюсь абстрагироваться от назойливого шепота, который, по моему ощущению, звучит оглушительно — будто крик.

— Правду сказать, томишься-томишься

на этих похоронах, но ведь не самые мы обделенные… Знаешь, одно время я посещал концерты камерной музыки, так могу тебе сказать — с этим не сравнить… Сейчас они туда посылают только тех, кто сверх всякой меры дурью мается, вот и отлично, потому что я был уже на грани депрессии… Ты сколько времени ходишь по похоронам, а?

Он явно сумасшедший. Ровно в эту минуту я даю себе самому клятву, что нынешние похороны для меня последние.

— Да ладно, нормалек, можешь говорить — нету тут никаких контролеров, тут мы в безопасности, и вообще — тоже мне Великая Тайна, поцелуй меня в зад!

Последние слова звучат громче, чем ему хотелось бы, и на нас устремляются обремененные упреком, исполненные ненависти взгляды. Даже священник замирает на полуслове. Я все на свете — ну, или почти все — отдал бы сейчас за возможность скрыться в гробу, устроившись рядом со старушкой Марсьяль. Человечек же ничуть не смущается, нагоняет на свою красную морду выражение лица побитой собаки и принимается утирать отсутствующие слезы.

— Простите… Мне так тяжело…

Присутствующие в конце концов перестают нами интересоваться, и надгробное слово продолжается. А человечек опять жизнерадостно подмигивает. Чудовищная развязность.

Он более или менее прилично держится до конца погребения, довольствуясь испускаемыми время от времени негромкими и тоскливыми вздохами. Когда все расходятся, он остается со мной так, будто это само собой разумелось. Я направляюсь к выходу, он за мной, он ускоряет шаги, когда я их ускоряю, замедляет, стоит мне замедлить, торчит рядом и выжидающе смотрит, пока я развязываю и завязываю шнурок.

— Как считаешь, где нам лучше выпить по стаканчику? Мне-то по душе трактирчик на…

— Послушайте, месье, я вас знать не знаю, и, если вы не оставите меня в покое, мне придется вызвать полицию.

— А-а-а, теперь понятно… Ты новенький, да? Трусишь, а потому готов доносить, как все новобранцы… Но меня им не поиметь, можешь меня заложить, будешь не первый и не последний, кто так поступил, меня переведут еще куда-нибудь, а мне плевать, я привык тянуть лямку… Я ходил на концерты камерной музыки, я ходил на выставку Пьера Сулажа [5] , я даже в компьютерных фирмах работал, да-да, месье, какой ни есть, а работал в компьютерных фирмах, валяй, закладывай меня, я тридцать лет этим делом занимаюсь, и парней таких, как ты, навидался, они уже прямо видели себя на коктейлях у министров или на крутых вернисажах, — жалкие задаваки, кончившие не лучше всех прочих: дурацкими похоронами, дурацкими юбилеями или дурацкими свадьбами… Ну-ну, валяй, доноси на меня, если хочешь, но сначала подумай вот о чем: в ближайшее время продвижение по службе тебе не светит. Можешь мне поверить, я на этом не одну собаку съел, у меня самого нюх, как у собаки, — от тебя просто-таки несет смертью, у тебя рожа самая подходящая для этого дела, для погребений, так что не строй особых иллюзий — если они тебя сюда засунули, так не скоро отсюда переведут… Иди-иди, дурачок, можешь вернуться к мамочке сиську пососать…

Обычно между двумя ложками супа-пюре из брокколи я ловлю кайф, украдкой посматривая на грудь Анны, но сегодня досада мешает мне по-настоящему заняться своим делом. История с кладбищем просто из головы не выходит. Я словно бы отсутствую на семейной трапезе, стараясь только почаще менять выражение лица, время от времени громко смеяться и находить пересоленными блюда, которых еще и не попробовал. А один раз я даже начинаю ржать — в ответ на сообщение о болезни друга семьи: у несчастного оказался рак ободочной кишки.

Присутствие Анны на большинстве наших семейных трапез приносит мне огромное облегчение. Все интересуются ею куда больше, чем мной, и я могу себе позволить хотя бы мысленно отсутствовать. Да, конечно, все куда больше интересуются

ее успехами, чем моим прозябанием, ее занятиями, чем моей пьесой, которая потихоньку-полегоньку продвигается, начиная обретать форму, хотя многое еще предстоит довести до ума.

Обычно я пользуюсь такими моментами ухода в себя для того, чтобы — опять-таки мысленно — употребить Анну в довольно нелепых позах и в ситуациях одна другой невероятнее: например, во время обеда на прошлой неделе я выбрал позу инспектора народного образования, случайно встретившегося с красоткой на заброшенном полистироловом заводе.

Но сегодня, как я ни стараюсь отделаться от загадочной обличительной речи этого психа, она не перестает крутиться у меня в голове. Я мог бы почти дословно ее процитировать всю целиком — от «А-а-а…» до «…мамочке сиську пососать».

Мать ставит на стол десерт, конечно же сент-оноре [6] , и все восклицают: «А-а-ах!», и я вместе со всеми — пусть даже в тот момент совершенно не понимаю, с какой это стати мы тут ахаем.

— Ну, как там твой преследователь?

— Этот тип на меня напал.

— Ударил?

— Нет-нет, вербально.

Клер и Жюльен совсем уже намылились посмеяться надо мной, но призадумались, застыли. Размышляют, наверное, принимать им сказанное всерьез или нет.

— То есть?

— Он обозвал меня доносчиком за то, что я хотел вызвать полицию. И угрожал мне смертью, если я это сделаю.

Понятия не имею, зачем мне нужна эта последняя фраза. Возможно — чтобы поинтересничать, чтобы добавить перчику в событие, по сути, не столь уж значительное. Они молча на меня смотрят. Жюльен рассеянно тычет зубочисткой в банку оливок с анчоусами и вроде намерен прочитать по моим глазам, сколько процентов вымысла в том, что я говорю. Клер возит льдинку по дну бокала.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Не очень-то знаю…

— А каков он из себя, этот тип?

— Такой довольно высокий парень со шрамом на щеке, с растрепанными волосами… носит бежевый плащ… взгляд безумный — в общем, вроде Деваэра [7] , не помню в каком фильме… По-моему, досье этого типа в уголовной полиции должно весить не одну тонну…

Я так сильно привираю не столько потому, что одолевает желание приукрасить своего преследователя (конечно же, он производил бы куда меньше впечатления, опиши я его таким, каков он на самом деле), сколько потому, что хочется сохранить красномордого толстячка для себя одного. Мне вовсе не требуется их психологическая поддержка, и я совершенно не намерен делиться своими злоключениями — никогда ведь не хочется делиться тем, что принадлежит только тебе, что ты ревниво оберегаешь от посторонних взоров.

Во время ужина (был подан омлет из неоплодотворенных яиц) мы ни разу не коснулись темы об измене Клер — что вполне естественно.

Акт I, сцена 1

Эпитафина и Некто-Жан за игрой в шашки курят сигареты.

Некто-Жан. Поздно, теперь он уже не придет.

Эпитафина. Таких вещей никогда не знаешь наверняка. Всяко может быть. Пьерралист — полуночник.

Не-е-ет, я чувствую, что рехнусь… А попробуй-ка не рехнуться от одного того, что стоило мне захотеть встречи с этим кошмарным типом, который до того появлялся на всех похоронах, где был я, стоило мне только захотеть с ним встречи, — тут же его и след простыл.