Чтение онлайн

— Завтра меня снова разбудит Сельма? — спросила она.

— Нет, завтра вы проснетесь сами.

Профессор не обманул — Женька, в самом деле, проснулась сама. Она лежала в густой траве на лесной поляне. Яркое солнце стояло высоко и слепило ей глаза, а по руке ползла безобидная божья коровка.

Городок

Женька стряхнула с руки насекомое, села и огляделась. По периметру той поляны, где она находилась, выстроились деревья. Легкий ветерок шевелил их кроны, и тихий шелест листвы напоминал чей-то

шепот.

Фехтовальщица тронула волосы, падающие на плечи; пощупала жесткий корсаж на груди, колени, укрытые длинной широкой юбкой и кошель на поясе… Потом взгляд ее упал на дорожный баул, лежащий у ее ног. Она подтянула его к себе, раскрыла и проверила его содержимое. Все те вещи, которые она там нашла — запасные чулки, шелковые панталоны, несессер с косметикой, игольница и рекомендательное письмо приходского священника к тетке в Париже, выглядели вполне убедительно, — более того, они довольно ясно предлагали ей новые и совершенно необыкновенные условия ее существования.

«Жанна де Бежар, Жанна де Бежар, из Беарна… ограбили… город… город Этамп… Лес у города… — ухватилась за первое, что пришло на ум, фехтовальщица. — Что же я сижу?.. Нужно идти, а там… там видно будет». Что будет видно, Женька боялась даже осознать, — ей мешали то восторг, то ужас, когда она начала понимать, во что она ввязалась.

Тем не менее, когда лихорадочный досмотр своего собственного имущества на границе двух реальностей был закончен, девушка вернула вещи в баул, встала и решительно направилась с ним в сторону просвета среди деревьев. Тропинки не было, ноги путались в густой траве, и лишь тень деревьев, густая листва которых прикрывала от горячих лучей солнца, скрашивала недолгий путь к той стартовой черте, за которой начиналась свобода и неизвестность.

Вспотев от зноя и волнения, фехтовальщица вскоре вышла к дороге. Дорога — две пыльные укатанные колеи, пролегала вдоль полей и вела к городу, чьи изломанные очертания дрожали в знойном воздухе, словно мираж. «Вроде это тот самый Этамп… если, конечно, я не больна и не брежу, — потерла лоб фехтовальщица, вглядываясь в крутые скаты черепичных крыш домов прилепившихся друг к другу, точно в каком-то длительном испуге. — Надо подождать кого-нибудь».

Словно услышав ее мысль, из городских ворот неторопливо выехал монашек на ослике. Женька спряталась за куст и придирчиво наблюдала за его фигурой, пытаясь отыскать огрехи в его костюме или фальшь в румяном не по-монашески, лице. Однако, в монашке не находилось ничего необычного, за исключением того, что из-за его пенькового пояса торчал кривой, похожий на бутафорский, пистолет, а сам всадник напевал фривольную, совсем не располагающую к аскезе, песенку:

— Я из пушечки пальну,

Крепость во поле возьму!

У меня заряд немалый,

И на девок я удалый! Эх-ха!

Бодро подхлестывая ослика по заду и попивая вино из бурдючка, привязанного на груди, монашек бодро проехал мимо, а Женька, спрятавшись в кустах и бормоча что-то про веру в предлагаемые обстоятельства, которой ее когда-то учили в театральной студии, еще долго смотрела, как его упитанный зад потряхивает в седле.

После монашка на дорогу, словно спрыгнув с картины Рембрандта, выскочила когорта вооруженных всадников. Одетые небрежно, но красочно, с кремневыми пистолетами за поясами, кинжалами и пороховницами на перевязях, всадники ругались и смачно плевали на обочину. Один из них пил вино из бурдючка, в котором Женька узнала бурдючок только что проехавшего монашка.

— Ты прибил монаха, Гильом! — крикнул один из всадников. — Это нехорошо!

— Э, монах! — усмехнулся Гильом. — Мы с этим монахом когда-то таскали сапоги с убитых протестантов Рогана! Давай, пошевеливайтесь, нищеброды! Жрать охота!

Едва разномастная когорта скрылась за поворотом,

из города стремительно выехала карета с охраной из четырех солдат и промчалась по тракту, клубя за собой облако серой дорожной пыли. Сверкнули на солнце латы, надетые поверх суконных курток, плеснули за плечами длинные плащи…

Фехтовальщица замерла и некоторое время потратила на то, чтобы справиться со своими путаными мыслями. «Я — Жанна де Бежар, Жанна де Бежар… из Беарна… в Париж… ограбили… тетка Полина де Ренар, Полина де Ренар, квартал Сен-Ландри…» — снова закрутилось спасательным кругом в ее горячем мозгу. В конце концов, решив, что в данной ситуации лучше не думать, а действовать, девушка стерла со лба пот, вышла на дорогу и направилась к городским стенам.

Идти под летним солнцем в длинном платье с тремя нижними юбками и баулом в руке было не слишком весело, но Женька только ускоряла шаг. Помимо спортивной закалки, ее гнал вперед азарт поединка, на который она подписалась, и страстное желание удостовериться, что ни монашек на ослике, ни карета, ни город на холме — не мираж и не бред ее больного воображения.

Небольшой провинциальный городок встречал случайных гостей без шумихи и помпы, но фехтовальщицу заметили. За воротами на нее громко залаяла маленькая вертлявая собачонка. На лай к окнам прильнули хозяйки, прекратили игры дети и шевельнулся у стены безногий старик с костылем.

Проскользнув с крайнего двора, на улицу выскочила безголовая курица. Пугая детей и вызывая смех прохожих, она с немым отчаянием промчалась по кругу, и упала прямо у Женькиных ног. Заструилась на землю кровь…

— Ох! — перекрестилась женщина с корзиной. — Плохой знак, сударыня!

Женька суеверной не была, но какой-то легкий зажим сдавил ей горло. «Ерунда, — решила она. — Просто неприятное зрелище».

— Не тревожьтесь, добрая госпожа! — будто услышав ее мысли, поддержал девушку старик. — Курочка выбежала на меня. Я старый, больной, мои дни клонятся к закату. Чего рты раззявили? А ну, кыш отсюда! — прикрикнул он на собравшихся детей и грозно махнул костылем.

За убежавшим «обедом» тотчас выбежал рассерженный хозяин. Ругаясь и размахивая топором, он подобрал мертвую птицу и унес домой.

Женька спросила старика о Париже.

— Это вам в «Красный конь» нужно, госпожа. Там экипаж бывает. Идите Горшечной улицей, прям на площадь и выйдите.

Фехтовальщица подала старику монету и, небрежно отмахнувшись от его назойливой благодарности, направилась в указанном направлении. На нее продолжали посматривать горожане, но она уже освоилась и была уверена, что ни их взгляды, ни кривизна городских улиц не собьют ее с толку.

Гостиница находилась на городской площади и была заметна издалека. Над ее входом красовалась большая кованая вывеска с изображением вставшего на дыбы норовистого конька, подобная тем, что обычно вешались над лавками, а под ней у дверей стояла телега, запряженная лошадьми посмирнее, которых обтирал ветошью пожилой возчик. В телеге, привалившись на укрытый попоной сундук, попивал из фляги вино бородатый солдат; другой солдат задавал коню корм, а третий — гладко выбритый парень без рубахи — молодцевато гарцевал на поджаром жеребце под гостиничным окном, выкликая некую Мариетт.

— Мариетт, где ты, милашка? Поехали со мной до Парижа! Я тебе бусы подарю!

— Эжен, ты бы оделся, срамник! — крикнул парню возчик. — Капитан сердиться будет!

— Это потому, что ему самому уже нечем похвастать, Мане!

С резким скрипом открылась створка соседнего окошка.

— Пошел вон, безбожник! — визгливо крикнули оттуда, и чьи-то сухонькие ручки выплеснули на парня кувшин воды.

Все захохотали. Створка окна захлопнулась.

— Чертова старуха! — ругнулся солдат, мотнул мокрой головой и отъехал в сторону.