Эртэ
Шрифт:
Он старался не смотреть на Леса, в глазах которого помимо усмешки он мог теперь увидеть что-то холодное, строгое, стальное, упрямое…
Старик откашлялся, неторопливо постучал костяшками пальцев по столу, опять откашлялся и, наконец, заговорил скрипучим голосом:
— Хотя ты и влад, но ты человек! В отличие от химер, и многих существ этого странного мира, ты получаешь энергию, питаясь самой банальной пищей. И тебе нужен сон! Но если ты считаешь, что ванна с чистой прозрачной водой тебе совсем не нужна, оставь её. Посчитай глупостью запах мыла, лаванды и мятных трав…
— Запах лаванды? — вдруг отчего-то поразился доктор, но тут-же вскочил с лавки, на которую присел от усталости: — Я согласен! Я
Что-то двигало им. Какие-то чувства, нетерпеливое ожидание смешивалось воедино с тайной радостью окунуться не только в пахучую ванну, благоухающую так призывно приятно. Не-ет! Это было нечто, что будоражило его нервы, подгоняло его тело и словно нетерпеливо нашёптывало, "ну-же, вспомни, вспомни…ну вспомни…"
Что? Что он должен был вспомнить? Через закрытые веки ощущается яркий свет, что исходит от воды и падает на стены ванной комнаты. Приятное блаженство растекается в уставших мышцах и расслабляет тело.
Лаванда успокаивала. Голубая вода в огромной ванне напоминала морское побережье, где они отдыхали всей семьёй в Лазаревском… Стоп! Почему Лазаревское, а не Крым, не Ялта, где они отдыхали ещё раньше, и где поездки и посещение всяких всевозможных исторических мест входили в план отдыха…
Лаванда! Она растёт именно в Крыму. Этот невзрачный голубой цветок, засушенный и собранный в такой-же невзрачный веничек-букетик, напоминает о себе терпким запахом, если растереть сухой цветок в пыль…
Какая нелепость, связывать воедино, то давнее, нелицеприятное происшествие с его женой, сегодняшними событиями и запахом лаванды, что источает эта невероятно голубая вода.
Доктор потёр виски распаренными руками, вновь прикрыл глаза.
"Он должен вспомнить! Он всё должен вспомнить…"
— Вам плохо? — тоненький голосок огромного существа, застывшего над ванной, ну никак не вязался с его внешним обликом.
Это была огромная лягушка, двугорбая как верблюд, с огромными страусиновыми ногами и короткими передними лапами тушканчика, три пальца которых казались очень даже устрашающими из-за длинных ногтей, которые сверкали неестественно кроваво-ярким перламутром лака…
— Не бойтесь доктор, я добрая! — расплылся в обаятельной улыбке невероятно огромный рот лягушки.
Её голова стремительно рванулась к лицу доктора, и доктор Апрель вдруг почувствовал, как он так-же стремительно уходит под воду, почти бессознательно опускаясь на самое дно ванны, видимо опасаясь тонкого раздвоенного язычка лягушки, больше похожего на жало змеи, едва скользнувшего по его лицу.
— Неужели эта тварь укусила меня? — лихорадочно забилась единственная мысль в воспаленном мозгу. — Значит, я умру! А как-же Марина?
Лавандовая вода лезла в ноздри, заливалась в рот, проникая всё дальше и дальше в желудок, в кишки, в лёгкие, забивая их, вытесняя воздух, заполняя всё его тело запахом терпким, полынным…
Он вспомнил… Он всё вспомнил! Ну, конечно, этот запах должен был насторожить его ещё в квартире. Неужели он, взрослый и умный, не смог связать всё воедино и понять, что "история повторяется…".
Именно такую фразу он услышал от бедно одетого старичка-экскурсовода из древнего дворца, когда тот преподнёс его жене маленький голубой колосок засохшего цветка, и посоветовал Марине вдыхать запах растения на ночь. Тогда у неё сильно болела голова, наверное, от переполненной обычным народом электрички, что медленно и так долго тащилась по раскаленному пеклу от самого города. Потом они вышли на нужной станции, но перед этим в вагоне опять — же, очень древний старичок, сидевший напротив, что-то долго и невнятно бормотал, обращаясь к Марине, и помахивая перед ней рукой в белой перчатке. Странно, что он бормотал? И отчего в дикую жару тот старик носил перчатки?
Как и старик — экскурсовод из древнего города-музея. Только у экскурсовода были перчатки уже черного цвета. Старички не были похожи, и в тоже время что-то их сближало. Нет, не перчатки и не белая седая борода, и не их одежда, старомодная, из белого льна, бесформенная, безбожно помятая, не запоминающая, и в тоже время удивительно знакомая. Наверное, их незримо объединяло одно общее свойство. Они были похожи на волшебников, но на самом деле они были эктрасенсы…Ну и словечко. Так и напрашивается на язык другое, более понятное и непристойное…
Марина в электричке всё время лежала на плече мужа, и он помнит до сих пор тяжесть её разгоряченного жарой тела. Старик в белом льняном костюме сидел напротив, надвинув на глаза легкую соломенную шляпу, и как-будто бы дремал. Марина тоже делала вид, что спала, а доктор и их сын Славка всё время смотрели в окно, хотя Сергей Викторович чувствовал, что старик не спал, а всю дорогу наблюдал из-под шляпы за ними, а особенно за его женой. Его повышенный интерес к Марине не вызывал у Сергея Викторовича беспокойства. Ну, подумаешь, сердобольный старичок попался. Ишь, как блестят слезой его глаза. Видно понимает, как тяжело сейчас его жене, ехать в жару в душной электричке. Поэтому даже его забавное предложение помочь Марине не вызвало никаких подозрений…
— Я эктрошенш! Лечу биополями. Бешплатно! Вы пошволите… — шамкал шепеляво старик, так умоляюще при этом вглядываясь в бледное лицо Марины, что сердце Сергея Викторовича в тот момент как-то странно и болезненно заныло.
Может, это была тревога и боль за жену, внезапно почувствовавшей себя плохо. Может желание помощи, совершенно постороннего человека растрогало его. Но, кажется, тогда он просто кивнул старику, и видимо отвернулся к окну, увидев, неожиданно радостные глаза старичка. Да-да, просто отвернулся в сторону, не мешая творить ему доброе дело…
Доброе-ли? Эта мысль только сейчас пришла в голову, а тогда…
Тогда он ещё ни во что не верил! Он даже не поверил, что тело Марины вдруг стало почти невесомым, перестало давить своей тяжестью ему на плечо, и он услышал вдруг её весёлый смех…
Нет! Он в это видение никогда не верил, и не поверит! Даже сейчас, когда прошло столько времени. Но… тогда он вдруг увидел именно Марину. Там, за мутным окном электрички, еле-еле тащившейся вдоль огромной ромашковой поляны, стояла она. Его жена! Он видел её красивую и здоровую, с венком на голове и с длинной русой косой, в удивительных одеждах, белотканных и просторных, с затейливым орнаментом по широкому подолу платья. Это была странная одежда каких-то древних времён. А какого рода-племени были те люди, что окружали её? Кто был тот высокий широкоплечий мужчина, что смеялся забавам и шалостям молодёжи окружившей Марину? Что за странный танец танцевала Марина перед светловолосым красавцем в дорогих одеждах заморского принца? Танец полный грации и затаённой страсти, танец целомудренной красавицы, и в тоже время настоящей лесной дикарки…
Не мудрено околдовать таким танцевальным набором кого угодно, а тем более этого светловолосого красавца. Он смотрит на женщину влюблёнными глазами, и послушно идёт за ней в круг танцующих… Затем подхватывает её на руки…
Но это уже не танец! И это уже не ромашковая поляна. Это море, где началась самая настоящая морская качка, буря, шторм, а иначе, настоящее светопреставление, где уже актёров всего трое. Лежащий на песке, возле разбитого корабля светловолосый мужчина, и плачущая над ним красавица в разорванном грязном платье. Её волосы растрёпаны, они забиты песком, морской тиной и водорослями. Кругом лишь песок, и завывая, ветер моментально заносит на разбитый корабль груды желтого песка, под которым уже давно скрылись мёртвые тела погибшей команды…