Два брата
Шрифт:
Царевич Алексей с досадой потер узкий высокий лоб:
– Вот беда! Ну, да кто пьян не живет? Я пьяный много лишних слов говорю и о том после очень тужу. Ты смотри этих моих слов не пересказывай!
– Помилуй, государь, разве я таков?
– То-то! Если скажешь, я ведь запрусь, а тебя пытать станут. Кому поверят: тебе, лакею, или мне, царевичу?
– Воля твоя, государь, а я не доносчик.
12 октября 1715 года принцесса Шарлотта родила сына, названного Петром. Мало радости принесло царевичу Алексею Петровичу рождение сына. Он хмуро принял поздравления придворных и заперся у себя в кабинете.
«Сын… Мой сын может отнять у меня престол…
Алексей опасался не напрасно. Еще накануне царь написал ему письмо, где решительно ставил перед сыном вопрос: с ним он или против него? Если с ним, пусть бросит бесплодное сопротивление и твердо возьмется за государственные дела. Если против, пусть заявит решительно. Пора перестать играть в прятки, уклончиво скрываться в тени.
Отцовское чувство заставило царя колебаться, раздумывать… Шестнадцать дней лежало письмо неотправленным среди секретнейших бумаг Петра.
В это время произошло новое событие.
После родов принцесса почувствовала себя плохо.
22 октября 1715 года она умерла. В день ее похорон царевичу вручили отцовское письмо, написанное за полмесяца перед тем.
Отец требовал решительного ответа; трудно стало дальше увертываться, хитрить. Не успел еще царевич опомниться, не успел как следует подумать над письмом, как его постиг новый и самый тяжкий удар: у Петра родился сын!
Царевич получил отцовское письмо 27 октября; через день, 29 октября 1715 года, Екатерина Алексеевна родила сына, которого назвали в честь отца Петром.
Это был соперник страшней собственного сына. Брат… Хоть и от брака, почти не признанного церковью… Но царь Петр не считается с мнением церкви!
У царевича окончательно созрело решение, раньше лишь изредка смутно приходившее ему в голову: убежать от отца за границу!
Убежать, затаиться под кровом могущественного свояка [124] – австрийского цесаря [125] и сидеть, как мышь в норке, до тех пор, пока не представится случай открыто выступить против отца и лишить его престола. Если же такой возможности не будет… что же – царь Петр Алексеевич не вечен. А когда его не станет, он, Алексей, явится, решительный и властный, и займет престол при поддержке духовенства, не считаясь с тем, кого сделает отец наследником Российской державы.
124
Свояки – лица, женатые на родных сестрах.
125
Цесарем называли австрийского императора; Австрия часто именовалась цесарской землей.
Глава XX. Болезнь царя Петра
Царь Петр теперь все чаще болел, иной раз по целым месяцам.
Кое-как он перемогался. В конце ноября на пиру у адмирала Апраксина Петр много пил, шутил, смеялся. Ему стало душно – он открыл окно, полной грудью вдыхая сырой и холодный ноябрьский воздух. Ветер дул с моря.
– Мой ветер! – сказал Петр. – Сразу легче стало, как подышал им. Мне последнее время нехорошо было… Теперь, видно, поправлюсь…
С этими словами он тяжело опустился на скамью; палата с ее свечами, с пирующими гостями поплыла перед его глазами.
Петра немедленно свезли домой, уложили в постель, вызвали придворного медика Арескина. Тот пустил царю кровь, [126] поставил пиявки… Лицо царя было багровое, взор мутен, он никого
не узнавал.По городу мигом разнеслась весть об опасной болезни Петра.
– Что-то с нами будет! – тяжело вздыхали люди из партии Меншикова и Екатерины.
Они предвидели свою участь в случае смерти царя. Ссылка с лишением имущества – это еще хорошо. Будет другое: позорная, мучительная казнь.
126
В те времена кровопускание считалось надежным средством против всех болезней.
Сторонники Алексея приняли событие радостно.
– Не все коту масленица, придет и великий пост! – говорили они. – Бегай не бегай, а быть бычку на веревочке.
Смерть стояла у царского изголовья. Первым почувствовал это Алексей.
Улица перед домом царевича Алексея заполнилась каретами: вельможи один за другим являлись свидетельствовать почтение царевичу.
Алексей принимал посетителей с видом наружного равнодушия, но все в нем клокотало.
«Пришли на поклон! – думал он с яростью. – Ах, волки несытые, думаете лестью задобрить… Ужо будет вам!»
Высшим торжеством наполнилась душа Алексея, когда перед его домом остановилась карета Меншикова.
Александр Данилыч, чуть отяжелевший, но еще стройный и ловкий, легко выпрыгнул из кареты и вошел к царевичу.
– Здравствуй, ваше высочество! – Князь низко поклонился, слегка хмурясь, чтобы скрыть смущение. – Заехал посмотреть, как у вас учебные занятия идут…
Это была явная выдумка. Давно уже ни Петр и никто из «высших» совершенно не интересовались занятиями царевича, и они прекратились сами собой. Но князь не особенно заботился о предлогах: он знал, что всякий предлог будет хорош, так как царевич не глуп и прекрасно понимает, в чем дело.
– Мои занятия идут, как следует быть, – небрежно бросил в ответ Алексей Петрович и тотчас перевел разговор на самую интересную для него тему: – Как здоровье батюшки?
– Чем дальше, тем хуже! – Лицо Меншикова выразило непритворную скорбь. – Нынче ночью доктора опасались за его жизнь. Его величество удостоился принятия святых тайн…
«Вон куда зашло! – подумал Алексей и не мог сдержать радостную дрожь. – Причащался… Стало быть, и впрямь плох!»
– Батюшка крепок, – сказал вслух царевич, из приличия делая грустное лицо. – Бог даст, поправится.
– Только этой надеждой и живем, ваше высочество! Но нас утешает мысль, что ежели случится несчастье, то в вашей высокой персоне узрим достойного отцова преемника, украшенного проницательным умом и всеми добродетелями.
Снова поклон, такой низкий, что шляпа князя, которую он держал в руке, подмела пол.
«Вишь, разливается, лисица! – подумал Алексей. – Пришло мое время!»
У него даже голова закружилась от сознания высоты, на которую его возносит судьба.
А Меншиков продолжал:
– Льщу себя надеждой, что не лишусь вашей милости. Вы знаете, я всегда был благожелателем вашего высочества.
– Коемуждо воздастся по делам его, [127] – ответил царевич словами из Евангелия.
И Меншиков задрожал. Как опытный царедворец, он скрыл страх и распрощался с бесконечными уверениями в глубочайшей преданности. Царевич остался один. Он не мог сдержать свои чувства и запел на веселый лад:
– «Святися, святися, Новый Иерусалиме!..»
Вдруг его поразила ужасная мысль. Она пришла в голову внезапно, но показалась такой верной, неоспоримой, что он без сил опустился в кресло.
127
Каждый получит по заслугам.