Чтение онлайн

Гермиона вздернула голову и в упор взглянула на Рона:

— Значит, ты настолько ненавидишь его до сих пор?

Выражение лица Рона смягчилось.

— Нет… Ну да, Гермиона, он ведь мог и не иметь выбора… Тебе ли этого не знать, правда? Он мог быть под Заклятьем Империус — не каждый может сопротивляться ему, как Гарри. Этот меч мог в конце концов добраться до него…

— Рон… — вдруг подал голос Гарри.

— …Лупин говорил, что эта вещь и в самом деле очень мощная. Может, Слитерин как-то на него надавил… Может…

— Рон, — громче произнес Гарри, — а где твоя сестра?

Рон

замер на полуслове. Потом он медленно обернулся к тому месте, где еще минуту назад стояли под мантией-невидимкой Джинни с Гермионой.

— Джинни, — дрогнувшим голосом позвал он. — Вылезай из-под мантии, ладно?

Но ему никто не ответил.

— Джинни… — слабо повторил Рон.

Его ноги подкосились, он прислонился к стене.

— Боже… — Гермиона в ужасе зажала ладонями рот. — Он пошла за ним… Дверь закрылась не сразу — она пошла за Драко…

Рон соскользнул по стене на пол:

— Не может быть… Неужели она настолько глупа?

— Коль все обстоит именно так, — тихо решила Гермиона, — я отправляюсь за ней.

— Но она ведь не влюблена в Малфоя, правда? — с отсутствующим видом спросил Рон.

Гермиона только взглянула на него.

— Твою мать… — пробормотал Рон и спрятал лицо в ладонях.

Гарри переглянулся с Гермионой. Она кивнула и, подойдя к Рону, присела рядом с ним и тихонько погладила его по плечу.

— Рон, — успокоительно и мягко позвала она, — у нее мантия и Хроноворот. Она сумеет убежать.

Все будет хорошо.

Рон не шелохнулся — впрочем, Гермиона понимала, в чем дело: она не имела ни братьев, ни сестер — в этом смысле он был самым близким ей человеком, и мысль о том, что с ним могло произойти что-нибудь подобное, ужасала ее настолько, что она и думать об этом не хотела.

— Поверить не могу, что она пошла за Малфоем… — сдавленным голосом повторил Рон. — Что ж, полагаю, что вскоре мы и в самом деле узнаем, достоин ли он доверия и может ли отвечать за свои поступки…

— Не говори так, — Гермиона была близка к отчаянию, но вдруг ее перебил Гарри — он вздохнул резко и шумно, что она подскочила и повернулась к нему: он пристально уставился на свою рубашку.

Гермиона недоуменно приподняла брови:

— Гарри?..

— Гермиона, иди сюда! — нетерпеливо позвал он.

Она послушно оставила Рона и подошла к нему.

— Нож, — произнес Гарри, все еще глядя на рубашку, — вынь его из кармана.

Она тронула щеку Гарри и сунув руку в карман, вытащила оттуда ножик. И замерла…

Нож был все тем же — серебряный, с вырезанными на рукоятке инициалами — «Г.Дж. П.», с подтеками крови на лезвии… А вокруг него, подобно лозе, оплетающей ствол дерева, в голубом свете комнаты тусклым золотом сверкал Эпициклический Амулет Драко на тонкой золотой цепочке…

«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно,

тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти,

а тогда познаю, подобно, как я познан.»

Первое послание к Коринфянам апостола Павла.

Алкоголь

и огонь не сочетаются, думал Драко, глядя в камин, где языки пламени уступили место слою рдеющих угольков. С момента возвращения в спальню он добавил еще три «Маи Таи», и его окружение начинало выглядеть слегка… специфическим. Тепло огня, объединенного с жаром алкоголя в его крови, привело к тому, что его одежда была мокрой от пота, не говоря уже о том, что его зрение расплывалось. Можно ли считать полностью нормальным, что напиток в его стакане оставался весьма устойчивым, в то время как мебель, казалось, колыхалась вверх и вниз?

В неясных очертаниях комната стала напоминать ему кабинет его отца, там, в Замке. Такие же толстые каменные стены, зловещие гобелены, заполненные изображениями змей и пауков, те же самые тяжелые кресла — как часто он видел отца, сидящим глубоко в кресле у огня, со стаканом Королевского Огненного виски в руке, смотрящим угрюмо в огонь, в точности, как он сам теперь. Он будто снова был дома, или если не дома, то, по крайней мере, в каком-то другом месте, а не в этой крепости — месте одновременно чужом и странно знакомом, где действительность принимала вид мечты.

Сквозь тишину он снова слышал в своей голове голос Слитерина, говорившего ему о договоре, который скрепил мир вместе, о необходимости противоположностей, тьмы и света, ночи и дня, добра и зла. Морозный холод и жар печи, смертельная чернота и ослепительный свет. День сменяется ночью, и ночь сменяется днем, и оба приносят враждебность и страдание. Он видел лицо Гарри, и его выражение, когда Гарри смотрел на него в камере — не ярость, не отвращение, не разочарование, но гораздо худшее сочетание из всех трех.

Что случилось со мной? Почему я думаю об этих вещах, если в этом нет никакого смысла? Он опустил глаза и увидел собственное искаженное отражение в серебряном кубке, который он держал — гладкую поверхность щеки, которую портил только крошечный шрам на его скуле, серебро глаз. А может, я в самом деле становлюсь пьяным. Он очень осторожно опустил кубок на стол рядом с креслом, и помахал рукой в сторону огня.

— Инсендио, — прошептал он, и пламя снова взметнулось вверх. Янтарный свет огня пронизывал зеленую жидкость в его стакане, превращая ее в золото. Драко откинулся назад, положив голову на спинку кресла, очень медленно опустив веки так, чтобы смотреть на огонь камина сквозь ресницы, будто сквозь бахрому серебристой травы.

Какая-то тень пересекла огонь. Он не обратил внимания. Образы, которые танцевали перед его внутренним зрением, завладели его вниманием. Зеркало Правосудия, отражение в его серебристой поверхности — сначала его собственное бледное испуганное лицо, затем… другие вещи. После этого он почти не сопротивлялся, когда Слитерин потащил его инспектировать его «армию». Которая была многочисленна до абсурда. Дементоры, оборотни, тролли и всякая другая пакость простирались настолько далеко, насколько мог видеть глаз. Ему было все равно. Флёр сказала ему, что Слитерин покажет ему что-то настолько ужасные, что от одного вида можно умереть. Ну что ж, он не умер, но то, что он видел, оставило раскаленный добела след в его душе, и эти образы вспыхивали и гасли в его глазах, будто память об огне. То, от чего нельзя оправиться.