Добыча
Шрифт:
Она издает смешок, и я чувствую, как ее напряжение спадает.
— Ох, Джин, — говорит она. — Иногда я сама начинаю в себе сомневаться. Не понимаю, действительно ли все так странно, или только кажется. То есть я всю жизнь провела в стеклянном Куполе, откуда мне знать, что нормально, а что нет? — она качает головой, а потом опять принимается стучать меня кулаком по груди: — Только попробуй опять заболеть! Только попробуй опять оставить меня одну!
Ветер шумит в кронах, ветви шелестят. Капля воды падает с листка, приземляется на висок Сисси и скользит по ее скуле. Я стираю ее, мои пальцы скользят
Я смотрю ей в глаза. Когда-то они казались мне просто карими, но теперь взрываются цветами окружающего нас леса: каштановым, цветом коры плодовых деревьев, кипарисов.
Я убираю руку от лица Сисси и осторожно кладу на ее кулак. Она хочет что-то сказать, но я отвожу глаза и убираю руку.
Спустя мгновение она тоже опускает руку. Мы стоим не двигаясь, не говоря ни слова.
— Ты сказала, что я и половины не знаю, — наконец говорю я.
— Что?
— О деревне. Что еще ты видела?
Она оглядывается:
— Ах да.
Она смеется, но это не веселый смех, как будто она просто прочищает горло или готовится сменить тему:
— Сюда. Вчера ночью я наткнулась тут на что-то странное. Не знаю, что и думать.
Она ведет меня сквозь деревья, время от времени наклоняясь, чтобы не наткнуться на низко растущие ветки. Мы выходим на поляну и останавливаемся. Перед нами высокая насыпь, которая делит лес надвое.
— Там, наверху, — говорит Сисси, карабкаясь на насыпь.
Мы забираемся, галька и мелкие камушки осыпаются у нас под ногами. Поверху тянутся два узких металлических рельса, расположенные параллельно на расстоянии, равном примерно росту ребенка. Они кажутся бесконечными, тянутся по всей длине насыпи и исчезают в темноте. Перпендикулярно лежат деревянные планки, соединяя рельсы, как ступени лежащей на земле лестницы. В груди у меня образуется ледяной ком. Я оступаюсь и хватаюсь за рельс. Я смотрю вдаль, туда, где рельсы теряются во тьме.
Ледяной холод заполняет меня.
— Ты знаешь, что это? — спрашивает Сисси. — Это дорога для какого-то странного спорта?
Я поднимаю глаза, глядя в другую сторону, во тьму, откуда приходят рельсы. Я чувствую на шее холодное дыхание ужаса.
— Это штука называется «железная дорога». По ней ходит «поезд». Я читал об этом в книжке. В сказке с картинками.
— Железная дорога? — она смотрит на рельсы. — И что такое поезд?
— Что-то большое, — говорю я тихо, — транспорт для путешествий. Чтобы преодолевать огромные, непредставимые расстояния. Сотни миль. По этим металлическим балкам. С удивительной скоростью, — я пытаюсь скрыть чувства, но дрожащий голос выдает мой страх.
— Сотни миль? — Сисси подходит ко мне, бледнея на глазах. — Что эта «железная дорога» делает здесь?
— Не знаю.
Она смотрит на домики Миссии в отдалении.
— Джин, — шепчет она с расширенными от ужаса глазами. — Что это за место? Где мы?
20
Я не спал почти всю ночь, но открываю глаза
с первыми лучами солнца. Я в своей комнате, но не в постели. Там лежит Сисси, погрузившись в сон, я вижу на подушке ее расслабленное лицо. Но тело кажется напряженным, даже во сне, как будто воспоминания последних часов — последних нескольких дней — проникли в ее сон.Вчера ночью у железной дороги она сказала, что хочет остаться со мной. Я возразил, что из-за этого у нас возможны проблемы. Если заметят, что ее нет на ферме, что она нарушила Правила.
— К черту Правила, — ответила она.
Честно говоря, мне тоже не особенно хотелось оставаться одному. Дома, пока я смог разжечь огонь — мы промерзли до костей, — она уже уснула. Так быстро, будто несколько дней до того не спала.
Не желая ее будить, я тихо сажусь на диване и смотрю на потухшие угли камина. Окна слева от меня выходят на восток, и штора окрашивается сияющим оранжевым цветом. Ни в моем теле, ни в моем разуме нет ни малейшей заторможенности, только адреналин. Через мгновение я уже надеваю куртку и выхожу наружу.
На меня льется теплый шелковый солнечный свет. Он становится ярче по мере того, как я иду по улицам, все еще пустым. Высокий горный пик за деревней почти свободен от снега, только на самой его вершине лежит белоснежная шапка. Я набираю полные легкие чистого воздуха.
Дорога подковой огибает деревню, не замыкаясь в круг. Когда я дохожу до ее конца, мое внимание привлекает ручей, журчащий справа. К берегу ведет хорошо утоптанная тропка, заканчивающаяся у деревянных мостков, где натянуты веревки для сушки белья. Под скамейкой аккуратно сложены стиральные доски и ведра. Мне бы не помешал глоток воды. Я спускаюсь к ручью.
Вода чистая, холодная, свежая. Утолив жажду, я умываюсь и смачиваю голову. Капли воды стекают у меня по спине, покалывая кожу и наполняя энергией. Я чувствую, как мои мысли обретают четкую форму, становятся яснее.
На другом берегу кто-то стоит. И смотрит на меня.
— Привет, Клэр, — удивленно говорю я. — Клэр, четыре буквы.
Она не отвечает, продолжая смотреть на меня.
— Ты не должен быть здесь, — наконец говорит она. Ее голос прорезает спокойный воздух, как лезвие. — Это против Правил.
— Ты тоже, — отвечаю я. — Иди сюда, — я маню ее рукой.
На мгновение она застывает. А потом прыгает с камня на камень через ручей, почти не замочив ног.
— Эй, — говорю я, кое-что понимая. — Как ты это сделала?
Она не понимает, о чем я:
— По камням. Ты же видел…
— Нет, я имею в виду, ты не такая, как остальные девушки. Ты не переваливаешься, не шатаешься. Ты… нормальная.
— Хочешь сказать, уродливая.
— То есть?
— У меня уродливые ноги, как у мужчины. Ну, скажи это.
Я смотрю на ее ботинки, потемневшие от воды:
— Я не понимаю, как…
— Да, да. Я знаю. Они огромные. Как у мужчины. Я понимаю. Их не превратили в красивые ножки-лотосы. Не надо так смотреть, — она кривится от отвращения. — Мое время должно было прийти. Я готовилась к процедуре в будущем году. Но потом получила назначение.
— Какое назначение? О чем ты?
— Я сборщик дров. Мне нужны ноги, как у мужчины, чтобы собирать дрова в лесу. Это мое назначение.